Лицо Спартанца посуровело, синие глаза вспыхнули холодным светом. — Ее забрали у меня и погубили. Давай, говори, в чем дело, маг, а то я теряю терпение.
— Вот о чем я и говорю! — сказал Хирон, встав с земли и садясь рядом с Парменионом. — Я хочу, чтобы ты вспомнил, как чувствовал себя, представляя вашу любовь и проведенные вместе дни, и как затем поменялись твои мысли, когда пришла печаль. Дух Хаоса, может, и кажется неистребимым и вечным, но это не вся правда. Ему необходимо питаться. Не знаю, порожден ли он болью, страданиями и ненавистью, или же наоборот это он отец и мать всех горестей на свете. В данном случае это не имеет значения. Но ему нужен Хаос, чтобы оставаться живым. В теле Филиппоса он шагает по миру, порождая океаны горя. Каждый раб, каждая вдова или сирота познают ненависть; они жаждут мести. Многие годы после смерти Филиппоса македонов будут ненавидеть. Видишь? Его нельзя одолеть, ибо, даже уничтожив Филиппоса, ты лишь продолжишь питать тот злой дух, которым он одержим.
— Что же ты предлагаешь, чтобы мы подобострастно легли в ноги Тирану, отдавая ему свои жизни с улыбкой и благословением?
— Да, — просто ответил Хирон, — ибо тогда мы ответили бы на Хаос большей силой — любовью. Но этого не случится. Для этого нужен человек, неизмеримо более великий, чем все те, кого я когда-либо встречал, тот, кто ответит на насилие прощением, а на зло — любовью. Лучшее, на что способны мы, это биться с Тираном без ненависти.
— Почему ты создал для Филиппоса этот всевидящий глаз? — вдруг спросил Парменион.
— Я питал тщетную надежду, что глаз поможет ему увидит себя, свою истинную душу. Он не увидел. Это всегда было проблемой для меня, Парменион, ибо я всегда стараюсь увидеть хорошее в каждом человеке с надеждой, что оно возьмет верх. Но это случается так редко. Сильный человек всегда будет стремиться к власти; это заложено в его природе. А чтобы править, ему надо будет покорять других. — Хирон вздохнул. — Все наши герои склонны к насилию, не так ли? Я не знаю имен героев твоего мира. Но их истории будут такие же.
— Да, — согласился Парменион. — Ахиллес, Геракл, Агамемнон, Одиссей. Все они люди меча. Но ведь если злые люди берутся за меч или копье, хорошие должны сделать то же самое, дабы победить их?
— Если бы всё было так просто, — проворчал Хирон. — Но добро и зло не так-то просто разделить. Добро не носит золотые доспехи, как и зло не всегда облачено в черное. Кто скажет, где лежит зло? В своем мире ты военачальник. Ты когда-нибудь осаждал город? Убивал женщин и детей?
— Да, — ответил Парменион, и ему стало не по себе.
— И ты служил силам добра?
Спартанец покачал головой. — Смысл твоих речей мне ясен. Ты хороший человек, Хирон. Ты отправишься с нами в Спарту?
— А куда еще мне идти? — печально ответил маг. Поднявшись, он собрался было уйти, но затем обернулся. — У нас есть легенда — прекрасная легенда. Она гласит, что однажды Заклятие вернется, и что возвратит его нам золотоволосое дитя богов. Оно вернет мир и гармонию, и земля вновь озарится. Разве не прекрасная идея?
— Держись за нее, — посоветовал Парменион тихим голосом.
— Держусь. Я думал, что Александр и есть тот Золотой Ребенок. Но он тоже одержим Хаосом. Сколько еще есть миров, Парменион? Неужели фигура Темного Бога рыщет в каждом?
— Никогда не поддавайся отчаянию, — дал совет Спартанец. — Задумайся: ведь если ты прав, то возможно в большинстве этих миров Золотое Дитя уже явилось.
— Хорошая мысль, — согласился Хирон. — А теперь я должен покинуть тебя ненадолго. Вы здесь в безопасности — до поры. Но следи за морем. Филиппос использует все свои силы, чтобы отыскать Александра.
— А ты куда?
— Обратно в лес. Я нужен там.
Парменион обнаружил, что настроение чародея оказалось заразительно, его душа тоже омрачилась, и он стал бродить по гряде скал, окружавших пляж. Далеко внизу он увидел, как Аттал и Александр сидят на белом песке, занятые оживленной беседой, и он остановился понаблюдать за ними.
Мой сын, подумал он вдруг, и грусть припечатала его словно удар. Филота, Никки и Гектор были его сыновьями, однако его чувства к ним были прохладными. Но этот мальчик — золотой ребенок — был для него всем. От сожаления не будет толка, напомнил он себе, но эти слова, хоть и справедливые, его не успокаивали. Раскаяние за тот шаг продолжало жить в его личном Зале Стыда. В брачную ночь на Самофракии, когда Филипп ждал прибытия своей нареченной, Парменион предал его. Никаким другим словом случившееся назвать было нельзя. Пока Царь лежал в пьяном ступоре, это Парменион надел на себя церемониальный шлем, полностью скрывающий лицо, надел плащ Кадмилоса и вошел в озаренную факелами опочивальню, где Олимпиада возлежала в ожидании; это Парменион забрался в постель и сплел ее руки под собой; это Парменион почувствовал ее мягкие бедра у себя на боках…