— Хорошо видеть тебя снова, — произнес он.
— И теперь ты видишь меня чересчур хорошо, — ответила она, отстранившись и влезая на палубу.
Аттал снял свой плащ, накинув его ей на плечи. — Добро пожаловать обратно, госпожа, — сказал мечник. — Несказанно рад твоему возвращению.
— Благодарю, Аттал. — Его теплый прием удивил ее, и она улыбнулась ему в ответ. Парменион вскарабкался на палубу и собрался что-то сказать, как послышался голос Горгона.
— С запада идет корабль! Трирема!
Спутники подошли к борту и увидели, приближающееся судно. Оно было лигах в сорока позади, однако весла со всех трех ярусов опускались в воду, и корабль шел на них с бешеной скоростью.
— Впечатляющая работа, — обратился Аттал к Дерае. — Видишь бронзовый таран у него перед носом? Он способен разбить корпус корабля похлеще рифа.
— Сумеем от них уйти? — спросил Парменион у Горгона.
Лесной Царь усмехнулся и указал на трупы, валяющиеся вокруг. — Моя команда видала и лучшие деньки, — сказал он, — но посмотрим, что можно сделать.
С нижних палуб послышался ужасающий стон, и весла поднялись и опустились в пучину. Аттал глянул вниз и увидел, как костлявые руки скелетов вцепились в дерево. Корабль стал набирать ход — но недостаточно, чтобы уйти от преследования триремы.
— Лево руля! — скомандовал Парменион.
Труп у кормила повернул его вправо, и мертвый корабль отклонился левее. Атакующая трирема прошла мимо них, ее гребцы принялись отчаянно убирать весла. Большинство удалось спасти, однако двадцать из них, или более того, корабль смерти сломал как палочки.
С палуб триремы были пущены стрелы. Парменион бросился на Дераю, уронив ее на палубу. Одна стрела отскочила от шлема Аттала. Затем корабли снова разошлись. Туман вокруг них сгустился, и корабль смерти исчез в призрачном облаке.
Час или больше того они плыли в полной тишине, вслушиваясь в крики врагов, пока те прочесывали окутанное туманом море. Облака над ними потемнели, молния рассекла небо, и над заливом раскатился гром.
С неба обрушился дождь — и корабль смерти запнулся, замедлился.
— Магия моя почти иссякла, — признался Горгон. — Судно скоро развалится и пойдет ко дну — во второй раз.
До берега оставалось не больше мили, но шторм работал против них.
Туман рассеялся под натиском штормовых ветров. Когда Парменион обернулся, трирема вновь появилась и шла на них.
Снова мелькнула молния, отразившись в бронзовом таране на носу, когда, вспенив воду, устремился на корпус корабля смерти.
Александр спустился на овеваемую ветром среднюю палубу, крепко держась за деревянную сваю, пока корабль смерти поднимался и падал в бушующем штормовом море. Отсюда он видел только преследующую трирему, как вдруг огромный вал поднял нос. Массивная волна ударила в корабль смерти, накрыв толщей воды верхнюю палубу. Камирон не удержался за сломанную мачту, и его понесло в разгневанное море. Александр закричал, но никто не услышал его за шумом бури. Увидев, что случилось с Камироном, Бронт бросился на исхлестанную дождем палубу, схватив кентавра за руку. На миг казалось, что бывший минотавр добился успеха, но корабль накренился, и вторая волна накрыла их, смывая обоих с палубы.
Александр попытался встать, надеясь добраться до Пармениона на корме, но он соскользнул и едва не сорвался со сваи. Фина подобралась к нему, крепко обхватив.
— Камирон пропал! — заплакал принц. Фина кивнула, но не сказала ничего. Еще одна часть палубы, близко к носу, была снесена в море.
Александр напряг внутреннюю силу, пытаясь найти Камирона.
Поначалу он ничего не мог найти, но затем его сознание наполнила сладчайшая музыка, какой он еще никогда не слышал. Высокотональная и блаженная, она прогоняла все мысли о кентавре из его головы. Корабль задрожал, ветхая древесина застонала под напором шторма, однако Александр не слышал ничего, кроме волшебной музыки морских глубин. Он позволил музыке плыть в своих мыслях, полагая, что его дар позволит ее прочитать. Но это оказалось ему не по силам. В ней не было слов, только эмоции, богатые и дарящие блаженство. Двигаясь дальше, он поискал источник, но звук шел отовсюду вокруг него в невообразимой гармонии. Когда он слушал поющих на деревьях птиц, он мог отделить каждую из них, ибо у каждой был свой особый голос. Но эта музыка была иной. Певцы были едины на эмпатическом уровне.