Он очнулся на улице, ощутив своё тело чужими смелыми руками. Было темно, и глухо доносился шум из-за стен. Воздух не чувствовался, только густо пахли розовые кусты. Рыжие волосы касались лица, губы были горячими, они жадно искали отдачи, чувства, и только сейчас Ваня наконец осознал, что не чувствует ничего — что внутри него пустота. Отшатнувшись, он ухватился за розы, и шипы оцарапали ладонь до крови, окончательно вернув его в себя.
— Ты меня извини, Алина, — сказал он. — Я просто так не могу.
Она ничего не ответила, осталась стоять, глядя ему в спину. Ваня зашёл в дом и попросил у Игната сигарету, закурил и пошёл обратно к бабушкиной даче. Небо было безоблачным, звёздным, скоро снова стало по-ночному тихо, застрекотали сверчки. Ваня растянулся среди маков и стал пьяно смотреть в небосвод, выдыхая дым. По ладони текла кровь, но он не чувствовал боли.
От дачи до Ростовского моря идти было около часа. Так называлось местное паршивенькое водохранилище, поросшее тиной. Возле него стоял храм из сруба, туда Ваня и шёл. Из дома он выбрался рано, пока бабушка спала. Ещё не началась жара и активное движение, так что дорога была лёгкой и на месте Ваня оказался за два часа до службы, но именно этого он и хотел.
Крошечный, размером с избу храм был наполнен утренним светом. Ваня любил его больше других городских храмов за то, как красиво солнечный свет здесь ложился на дерево. Внутри было пусто и тихо. Он прошёл к распятию и развернул бережно упакованные в газету маки, поставил их в вазу, налил немного воды из бутылки. Заметил, что на одном цветке застыла капля крови и машинально посмотрел на ладонь, будто она вдруг начала болеть.
Ваня сел на лавочку возле распятия. Ему нужно было немного времени и тишины, а такой тишины, как в храме, не бывает больше нигде.
Сейчас, когда казалось, что нет в нём никакой любви и не было никогда, его собственной, не привитой, осознание пришло легко и естественно: он всегда любил храмы, но так и не смог полюбить церковные службы, хотя и бывал на них с раннего детства. А почему — наверное, потому что Бог для него всегда был в другом.
Мама говорила, что Бог — это самое прекрасное, что есть на свете. И Ваня представлял, что Бог — это красные маки на даче, пломбир в вафельном стаканчике, солнечное летнее утро; а ещё Бог — это с разбега окунуться в Дон и на время захлебнуться от переполнивших чувств, набрать в карманы спелых абрикос, рассмешить бабушку, почесать за ухом ласковую дворнягу; а ещё — это музыка.
Отец же говорил, что Бог — это смирение и труд и что познать Бога можно, только живя по Его законам. Что не бывает добродетели без страдания. Ваня исправно постился, когда это было положено, трудился, помогая семье и нуждающимся, и со временем понял, что Бог проявляется в простом: в красоте, честности, добрых поступках, и Он вокруг, всюду. А ещё — внутри. Он сама любовь и есть — и проявляется во всём, что ты любишь, и во всех, кого ты любишь, и в тебе самом.
Ваня сидел и считал, сколько проявлений Бога было только за один вчерашний день: маки, бабушкины объятья, работа в саду, старые друзья, музыка. Был, значит, Бог, был всегда и никуда не девался, просто Ваня разучился Его чувствовать из-за боли внутри, из-за страха, вины.
Он присел так несколько минут, погружённый в тишину храма, в собственную тишину, а потом поднялся и вышел на улицу. На дачу вернулся на автобусе. Отворил калитку и снова увидел свои любимые маки. Бабушка накрывала стол к завтраку. Ваня втиснул руки в карманы брюк и улыбнулся.
— В церковь ходил?
Он кивнул и прошёл к столу.
— Ты с детства церкви любил, хотя тебя никто к этому не приучал, — рассказывала бабушка, разливая заваренный чай. — Если вдруг по пути попадалась новая церковь, ты просил «давай зайдём, давай зайдём», особенно за городом. Всегда оценивал изнутри. Ходил там, смотрел всё внимательно, иногда сидел и потом подводил итог: нравится тебе или нет. А я Степану говорила, что ты когда-нибудь сам церковь построишь.
Ваня сел за стол и пододвинул к себе дымящуюся кружку.
— Знаешь, ба, я какое-то время стыдился того, что папа — священник, — сказал он. — Мне было неловко. Казалось, что люди, которые об этом узнавали, они как-то... по-другому смотрели, что ли. Будто у них ко мне менялось отношение. Я и сейчас иногда это чувствую. Знаешь… Как будто это определяет и меня тоже, и я сам частично состою из этих ожиданий. И мне уже не нужно делать выбор, потому что… — Он сделал паузу, глядя в кружку. — Потому что его просто нет?.. И в конце концов это просто душит до дурноты. Что если я на самом деле... не как отец? Если я другой? Это вызывает такое чувство вины перед ним… Я не хочу его разочаровать.