— С чего же это? Ох, Ванечка… — Бабушка, всплеснув руками, улыбнулась. Она пересела на лавку рядом с ним и взяла его ладонь, погладила. — Ни твоему отцу, ни кому-либо другому в нашей семье не нужны особые условия, чтобы тебя любить. Мы только хотели, чтобы в тебе честность была и доброта, а ты вон какой хороший вырос, посмотри, сколько в тебе любви: об отце вперёд себя думаешь.
Ваня отвёл взгляд от кружки и посмотрел на бабушку.
— А если я решу из семинарии уйти, ба?
— Если решишь, то уходи, пока не потратил на неё много времени. Только учти. Если надумаешь стать рокером и уехать на мотоцикле в Москву позориться, как внучек Семёновны, я тогда лично от тебя откажусь, — в шутку добавила она.
Ваня рассмеялся.
— Ну не знаю, петь-то я уже умею, осталось только мотоцикл купить…
Он приобнял бабушку за плечо и поцеловал в седую макушку.
— Знаешь, я что думаю? Давно у меня не было такого хорошего утра, как сегодня. А Настя, дура, со мной не поехала. И маки пропустит, а они теперь только через год.
Он попробовал чай и подтянул к себе тарелку с пирогом.
— Может, ещё успеется, — сказала бабушка.
Ваня молча кивнул и взялся есть.
После обеда он позвонил на вокзал и узнал расписание автобусов. Сразу срываться не хотелось, и поехал он ближе к вечеру, чтобы хотя бы часть пути была не по самому пеклу. Дорога заняла четыре часа. Ваня рассеянно смотрел в окно на монотонный пейзаж и думал, а уже под конец пути задремал. В Ейске его разбудила прикоснувшаяся женская рука.
— Приехали, молодой человек.
— Спасибо.
Полная женщина в разноцветном сарафане неуклюже выгружала из автобуса большие сумки, и Ваня, отряхнувшись от дрёмы, помог ей.
— Давайте я вас провожу, — предложил он.
Смахнув со лба испарину, она улыбнулась, сказала, что её отсюда заберут на машине, и угостила красным яблоком. Ваня съел его по пути, от вокзала ему было идти десять минут. Он бывал в гостях у Настиной тётки только один раз, но жила она у самого берега, от моря дом отделяли только две дороги — просёлочная и железная — вот он улицу и помнил. А дальше искал голубую калитку за ивовым молодняком, если его не срубили с прошлого года.
Нашёл и молодняк, и калитку, нажал на звонок. Всколыхнулась кружевная занавеска на окне, и мгновение спустя Настя вышла на улицу. На ней была белая футболка, юбка из синего трикотажа, небрежно рассыпались по плечам русые волосы, и так она робко замялась у калитки, смущённая своим глупым поведением и Ваниным приездом, что он сразу проникся к ней нежностью.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответила она и тут же обняла его, обвив руками шею.
Ваня уткнулся лицом ей в плечо и закрыл глаза, ему теперь сделалось совсем спокойно. Вдвоём они прошли к морю, сбросили обувь на траву и побрели по кромке нагревшейся за день воды. Здесь какой-то другой был воздух, и легче дышалось.
— Я собирался семинарию бросить, — говорил Ваня, глядя вдаль, на синее полотно Азовского моря. — Мне было плохо от всего. Казалось, что не могу больше любить то, что правильно любить. Ни отца, ни Бога… ни даже тебя. А оказалось, что… люблю больше, чем думал, и не потому что правильно, а потому что просто люблю.
Настя ухватилась за его ладонь и, сделав широкий шаг вперёд, повернулась лицом.
— Значит, останешься?
— Останусь.
Она склонила голову чуть на бок и смотрела на него просто и ласково, глаза у неё были тёмно-карие.
— Я сегодня выучила новые стихи, — сказала. — Послушаешь?
Ваня улыбнулся.
— Только если это что-нибудь старомодное.
Она, подавшись навстречу, смешно чмокнула его в нос, а потом пошла вперёд, не выпуская его руки из своей, и стала читать:
— Мгновенно слово. Короток век.
Где ж умещается человек?
Как, и когда, и в какой глуши
распускаются розы его души?..
Солнце медленно таяло на горизонте, разливаясь по небу оранжевым светом. Ваня вдохнул полной грудью, наполняясь этим моментом. Он снова чувствовал внутри себя Бога.
Конец