Никто так не переживал неудачу гонфалоньера, как Макиавелли. Хотя он и сам не рассчитывал отправиться в путешествие по ту сторону Альп, но воспринял такое решение как акт публичного унижения. Никколо, по всей вероятности, полагал, что подвели его именно те, кого он считал друзьями, в особенности Содерини. Макиавелли наверняка оплакивал свою участь, хоть у него и не было особых оснований, принимая во внимание то, что в конце июля он получил два письма, авторы которых пытались его и утешить, и дать мудрые советы.
Филиппо Казавеккиа, которому Никколо доверял, приводил длинный перечень примеров из Античности и недавней истории Флоренции, когда дружба перерастала во вражду, что сам он считал в некоторой степени неизбежным «по прошествии времени». Также Казавеккиа иронично подметил, что «чаще всего города разрушает тесная дружба, какую мы видим каждый день». Он подчеркнул, что в отношениях необходимо соблюдать обходительность и сдержанность, и не только ради сохранения дружбы, но и «во избежание зависти и подозрительности, столь распространенной в городах, подобных этому». Филиппо явно пытался втолковать Макиавелли, что его поведение отдалило от него тех, кто готов был его поддержать, и предупредить, чтобы Никколо ради собственного блага ни в коем случае не сторонился Содерини и не держал на него зла. «Не спешите судить о триумфе в Германии, — писал Казавеккиа, — ибо хвастунам, отнявшим его у вас, в Азии не преуспеть».
Алессандро Нази выскажет эту же мысль в письме Макиавелли, датированном 30 июля 1507 года. Но если Филиппо писал довольно выспренне, то подход Нази был куда приземленнее:
«Мой дорогой счастливец Макиавелли! Надеюсь, вы пришли в себя. Ваше письмо от 23-го числа сего месяца было довольно назидательным, но я не намерен отвечать на него в силу нехватки времени и бумаги. Я был бы рад узнать, что теперь, когда вы оправились, вам плевать на миссию при дворе императора, и верю, что лучше бы вам оказаться во Флоренции, чем в землях германцев, о чем мы сможем поболтать при встрече.
В конце концов, всему приходит конец, как это происходит с детьми, чьи родители иногда дозволяют им забавляться с тем, что кажется тем интересным, а потом, когда интерес начинает их раздражать, отбирают игрушку. Ибо честные, богобоязненные люди, пекущиеся о благе общества, скорее примут лучшее решение, независимо от положения дел, достатка или бедности, высокого положения или низкого».
А закончил Нази до боли знакомым рефреном: «И если вы все же надумаете мне ответить, это не будет смертным грехом», тем самым напомнив Никколо о том, как важно поддерживать добрые отношения, если он хочет, чтобы «честные, богобоязненные люди, пекущиеся о благе общества», оставались на его стороне. Если одни, подобно Нази, видя равнодушие Макиавелли, лишь пожимали плечами, другие, напротив, могли затаить на него обиду, в чем Никколо убедился на собственном опыте.
Остаток лета Макиавелли руководил формированием воинских подразделений, передвижениями войск и перевозкой припасов по флорентийским владениям. Пришло и длинное письмо от дона Мигеля де Кореллы: кондотьер пытался оправдаться, видимо, надеясь предотвратить свою отставку (возмущенные флорентийцы требовали его казни, чтобы впредь обезопасить себя от мстительного и обозленного врага — над городом все еще витал призрак Паоло Вителли).
Лишь раз рутинную работу Никколо прервала краткая поездка на юг Сиены в августе. Правительство поручило Макиавелли разузнать о приезде кардинала Бернардино Карвахаля, которого папа отправил в Германию для выяснения истинных намерений Максимилиана, но Никколо не сумел ничего разузнать, довольствуясь лишь слухами. Единственно, о чем можно было предположить, и с этим соглашались, по-видимому, все, и не только в Сиене, — это то, что Максимилиан намеревался выступить в Италию, поскольку рейхстаг уже проголосовал за начало сбора войск для проведения этой кампании. По ту сторону Альп сгущались тучи, и Флоренции нужно было найти тихую гавань на случай, если разразится буря.
С самого приезда ко двору императора Франческо Веттори столкнулся с массой сложностей, связанных главным образом с его ограниченными полномочиями, а также с полнейшим незнанием немецкого языка (отчасти проблему решала латынь, на которой говорили в папской курии, однако отсутствие языковых навыков не позволяло послу общаться с немецкими чиновниками в кулуарах, как он хотел). Император стремился получить от Флоренции финансовую помощь, и Веттори, хоть и отклонив наиболее абсурдные требования монарха, всерьез полагал, что 30 тысяч флоринов хватит, чтобы смягчить его враждебное отношение к республике. Однако выполнение поставленной Франческо задачи осложняли представители других итальянских государств, неустанно нашептывавших императору о том, что Флоренция платит Людовику XII, тем самым давая французам возможность удерживаться в Италии. Между тем, по непроверенным слухам, весьма заманчивое предложение Максимилиану поступило от Медичи, желавших заручиться его поддержкой и вернуть себе власть. Расстроенный Веттори попросил правительство заменить его другим, более подходящим послом, который сумел бы «провести переговоры и принять решение». Император урезал требуемую сумму до 50 тысяч дукатов, но желал получить их немедленно, заявив, что в противном случае пусть представитель Флоренции больше не показывается ему на глаза.