Подъем занял не так уж и много времени. Звук более не повторялся, и я, хватаясь за колотящееся сердце, сползла по краю арки. Я скорее почувствовала, чем увидела, оглянувшись, то, что было за спиной. И побежала.
Несколько раз я выбегала на балконы, или попадала на переходы-арки между зданиями, и все больше это место казалось мне либо сном, либо Чистилищем — местом, куда попадают после смерти грешники. И я не просыпалась, а Рай, видимо, так и не смогла заслужить своей жалкой земной жизнью. Жизнью, которую даже вспомнить не могла.
Наконец, спасаясь от того, что показалось мне сгустками тьмы, неясным маревом — страшным и опасным, отвратительным в своей сути, я выбежала к месту, которое развеяло все мои сомнения по поводу предназначения этих зданий. Это был железнодорожный вокзал.
Куда-то в темноту уходили железнодорожные пути.
Обнимая себя руками, я спряталась в темноту, из которой выбежала. Здесь, на открытых местах могли быть они.
Я выдохнула, дрожа. И хотела было решиться, что же делать — оставаться внутри, или бежать куда-то в темноту за пределами здания вокзала, как мой нос и рот зажали тканью, похожей на носовой платок. Я вдохнула забытье, и мой мир погас. Последнее, что я увидела, падая на землю — это странный саквояж, стоящий на земле.
Я потерялась в лабиринтах комнат. Глядя в потолок, скрестив руки на груди, я не думала ни о чем. В двери моего рассудка стучалось безумие.
Дни в этом доме, доме, где вечно царил разбавленный керосиновыми светильниками мрак, напоминали один другой, словно близнецы. И я уверилась в том, что умерла. Иначе и быть не могло.
У меня забрали одежду, и выдали какое-то серое платье, которое хоть и было достаточно удобным, но было непривычной одеждой для кого-то, кто привык носить брюки. Золотую цепочку со странным чеканным портретом на кулоне никто не отобрал, и вечерами я могла рассматривать ее, пытаясь вспомнить хотя бы что-то о себе, но память отзывалась пустотой, пустотой и темнотой. Она не давала ответов.
Были только эти одинаковые дни.
Строгие и запуганные слуги. Богатое убранство и всегда занавешенные черными шторами окна. Комнаты, большинство из которых было погружено во мрак ночью, которая не уходила, которая длилась всегда — за исключением нескольких часов, когда был свет, тусклый и сумрачный, багряный. И здесь никто, никто не говорил на моем родном языке. Я смогла распознать язык, или точнее — его диалект, хотя и не знала, как он назывался в том мире, откуда я пришла. Только помнила, что это был иностранный язык, которого я не знала. Резкий, строгий язык, со странными произвольно построенными предложениями
Обучать меня никто не брался. Хоть мое передвижение не ограничивалось, я была на странных правах в этом богатом доме. Иногда мне казалось, что меня боялись. Но кормили хорошо.
Приходили люди, которые, как мне подсказала увечная память, были врачами. Они осматривали меня, один раз — на гинекологическом кресле, постоянно пытались со мной говорить, но я не могла им ответить. Кивали. Уходили и растворялись, словно тени в коридорах.
Ожоги оказались поверхностными и слабыми. Насколько я видела в зеркале, я не сильно пострадала, а мази, которые мне выдал первый врач, которого я увидела здесь, действительно помогли.
На вид мне было около двадцати трех. У меня были вытравленные в белый, отросшие у корней темные волосы и голубые глаза. Жаль, возраст ничего не мог сказать о том, кто я.
Но меня мучал страх. Меня терзала неясная тревога — что-то было не так в том, как на меня смотрели слуги, не так во всех этих осмотрах, не так в том, что на все мои просьбы о разрешении просто выйти на чахлый свет — время, когда мрак за окном был разбавлен золотистым сиянием тусклого солнца, старательно игнорировались.
И именно страх подтолкнул меня к тому, чтобы однажды выбраться в окно, которое кто-то распахнул для проветривания. Взглянув вниз, стоя на парапете, я поняла, почему они не беспокоились о том, что я сбегу. Оказывается, я была заперта на шестом этаже черного, как ночь здания. Из-за штор я не могла увидеть этого раньше.