— Я работал над вашим гороскопом — до сих пор не мог уснуть, — и, ну, было бы неплохо, если бы вы мне рассказали о кризисах в вашей жизни.
Гротон тоже это почувствовал.
Каждый по-своему реагирует на стресс. Астрология, несомненно, позволяет отвлечься не хуже, чем что-либо другое.
— Об этом кризисе? Пока я не могу объективно судить о нем.
Он что, решил его помучить? Да, но он только что думал о предвзятости. То, что Иво считает астрологию пустым занятием вовсе не означает, что нужно грубить Гротону. У людей бывает странное хобби.
— Я имел в виду вашу прошлую жизнь. Может, что-то произошло в детстве, что изменило всю дальнейшую жизнь…
— Я думал, звезды вам поведали о всей моей жизни, начиная с самого рождения. — Кажется, получилось не слишком вежливо.
— Не совсем так. Лучше получить информацию из первых рук. Тогда мы сможем более уверенно трактовать диаграммы. Астрология точная наука, и она использует самые настоящие научные методы.
— А также немного философии, — сказал Иво, вспомнив замечание сенатора по этому поводу.
— Разумеется. Так что, если вы…
Они вошли в жилище Гротона. Из кухни доносился запах готовящейся пищи, очевидно, Беатрикс была у плиты. Иво почувствовал необъяснимую ностальгию: на станции никто, если только имел малейшую возможность, не питался в столовой, хотя кормили там вполне сносно.
— У меня не было детства, — сказал Иво.
— Вы говорите о проекте. Вся жизнь под контролем, воспоминания нечеткие. Ну а после того, как вы вышли из проекта?
Иво вспомнил тот момент, когда наступил перелом в его жизни. Тогда-то все и началось, если можно сказать, что у этого вообще было начало. В тот день, когда ему исполнилось двадцать три. 3 февраля 1865 года.
В этот день он обнаружил у себя воспаление легких.
Пойнт Лукаут — кошмарнее места не выдумаешь. Это был настоящий ад, а майор Брейди — дьявол в нем. Двадцать акров голой земли, обнесенной частоколом. Пленниками были белые южане, а большинство охранников — негры. Неграм доставляло удовольствие мучить заключенных и издеваться над ними, но хуже всего были зимние холода. Еды и одежды не хватало, медицинская помощь не оказывалась. Поили протухшей водой. Единственным типом жилища были армейские палатки. Заключенные спали на голой, сырой земле, подстилки или нары считались излишеством, жечь костры в палатках было запрещено. Попытки пожаловаться на условия приводили к ответным жестким мерам и уменьшению и без того скудного рациона.
Кроме него, в палатке спало еще двенадцать несчастных. Сгрудившиеся тела позволяли хоть немного согреться, но также способствовали быстрому распространению болезней.
Дифтерия, дизентерия, тиф, цинга, лишай — от четырнадцати до двадцати человек умирало ежедневно.
Он уже не мог не замечать туберкулезный кашель и истощение тела. Стало ясно, что конец близок.
Неужели только четыре года назад штат Джорджия проголосовал за выход из Союза? Поначалу он не был конфедератом. Голосование проходило в Милледжвилле, в двух милях от города, где он перебивался преподавателем. Эта настроения, словно чума, были чрезвычайно заразны — даже священники стали воинственными патриотами. На них повеяло дыханием войны. И через некоторое время он, непонятно почему, был уверен, что может одной рукой сразить, как минимум, пятерых янки, и что любой истинный джорджинец сможет то же самое.
А теперь он медленно умирал в Пойнт Лукауте.
— Какие же мы были идиоты! — прошептал он.
Обман отдельного человека смешон, ведь один ничего не решает, но обман нации — это трагедия.
Его поманили патриотические миражи, и он записался добровольцем. Он, чьим призванием была музыка!
Война сама по себе не была большой тяжестью.
Иво вспомнил, как он, оборванный солдат, проходил в каком-то городе под окнами местного филармонического клуба, в котором репетировал оркестр. Он достал свою флейту и заиграл. Оркестр прервал репетицию, все прислушались к его игре, и после этого его чествовали как освободителя города.
Во время отпуска случались концерты с друзьями и, конечно, женщины. Он был все время в кого-нибудь влюблен и не видел ничего зазорного в том, что завоевывал с помощью флейты женские сердца.
Ему удалось пронести флейту в лагерь, и музыка доставляла ему редкие приятные минуты. Флейта была единственной вещью, с которой он не расстался, когда «Люси» в Гольфстриме захватили янки. Они тогда пытались прорвать блокаду. Он, сигнальный офицер, отказался назваться англичанином, предпочитая плен позорному бегству.