Они выбрали станцию разрушителя ближайшую к Земле и начали серию последовательных прыжков, изучая структуру петель в этом районе. Вскоре была сделана карта подпространства, весьма неполная, но она тем не менее помогала им приближаться к цели. Пять тысяч световых лет до цели, тысяча, восемь тысяч, семь тысяч, четыреста, двести, семьдесят, двадцать.
На расстоянии двадцать световых лет они остановились.
– Ближе нам не подойти, – сказала Афра. Минимальный прыжок – сорок-пятьдесят лет, так что мы окажемся с другой стороны лет на тридцать дальше, или того хуже.
– Ничего не остается, как пробовать еще разок, – возразил Гарольд. Изменим направление и понадеемся на лучшее.
– Шен говорит, он сможет...
Если он хочет что-то сообщить нам – прекрасно, – ответил Гарольд. – Но если он хочет купить в обмен на информацию участие в нашей экспедиции, то передайте, чтобы и не надеялся. Пусть мы и идиоты, но все же как-нибудь сами справимся.
Они немного отошли и сделали еще одну попытку, до разрушителя оставалось десять световых лет. Третий прыжок был хуже, но после четвертого они оказались совсем рядом – меньше парсека, чуть больше трех световых лет.
– По-моему, нам уже не представится лучшего случая, – сказала Афра. – Нужно расконсервировать Джозефа и отправляться. Несколько лет в расплавленном виде...
– Но в целях безопасности нам придется восстанавливаться каждый год, – напомнил ей Иво. – У протоплазмы ограничено гарантированное время жизни.
– Я не люблю рисковать, – заявил Гротон. – Но в этом случае я бы рискнул. Давайте еще несколько раз попробуем. Что-то мне не хочется приближаться к разрушителю в расплавленном виде. На этот случай я хотел бы иметь при себе действующий мозг, а не его расплав.
Они рискнули – и проиграли. Еще шесть прыжков, и им не удавалось подойти ближе, чем на пять световых лет. Парсек был их лучшим результатом, и они не моли его повторить. Четырехмерное подпространство оказалось очень сложной головоломкой.
– Шен говорит...
– Передайте ему, чтобы он заткнулся! – зло бросила ему Афра, и Иво почувствовал прилив теплоты. Он вспомнил слово ЛЮБЛЮ на бюллетене, но не осмеливался даже предполагать... Теперь его любовь к ней изменилась, но оставалась столь же крепкой. Он узнал ее, ее достоинства и недостатки, и любил в ней и то, и другое. Его любовь была без иллюзий – он ничего не ждал в ответ и хотел лишь находиться рядом. По крайней мере, так он говорил это себе.
Не она ли написала это слово? Гарольд бы не сделал этого, Беатрикс это даже не пришло бы в голову.
Все же...
– Думаю, – сказал Гарольд, – эту станцию нам пока лучше оставить в покое. В галактике их еще несколько, и для начала нам вполне будет достаточно одного. Может, удастся выскочить поближе к какой-то из остальных.
Спускаясь по Млечному Пути, они выяснили, что разрушителей действительно много. Их сигналы можно принимать на расстоянии восемнадцать тысяч световых лет, как внутри галактики, так и в близлежащих окрестностях. Однажды они приняли сигналы двух разрушителей одновременно и проверили их идентичность, наложив один на другой. Сигналы полностью совпадали.
Они опять рискнули, но с новой целью. И опять неудача. Но со второй попытки они оказались на расстоянии не более одного светового дня от разрушителя.
Теперь стало понятно, почему было невозможно получить толковую макронную информацию о разрушителях. Практически все естественные макронные импульсы подавлялись искусственным сигналом или, скорее, превращались в искусственное излучение. Из этой точки космоса исходил только один поток макронов – сигналы разрушителя, и другая информация в этом потоке отсутствовала. Макроскоп впервые оказался не у дел.
Но, что удивительно, основной сигнал принимался так же уверенно. Это было еще одним подтверждением превосходства внегалактической технологии: этот сигнал нельзя было ни подавить, ни заглушить, ни отклонить в сторону.
– Нам чертовски повезло, – сказал Гротон. – Правда, стоит подумать, как мы будем уносить отсюда ноги.
Афра возилась с телескопом, пока другие занимались расконсервацией Джозефа. Корабль был погребен в недрах Тритона, который, в свою очередь был вплавлен в ядро Нептуна, и выбраться на поверхность было не таким уж простым делом. К счастью, – хотя Гарольд не признавал случайностей в таком деле и все старался предусмотреть, – они так же законсервировали тяжелое оборудование. Гарольд собрал его в свое время по чертежам внегалактической программы, и сейчас все, что было разобрано для хранения, можно было вновь запустить. Все, что не было спрятано в шахту, естественно расплавилось при падении Тритона на Нептун.
– Я сфотографировала комплекс разрушителя, – сообщила Афра во время обеда. – С этими примитивными оптическими приборами не многое увидишь, но, насколько я разобралась, центр комплекса имеет около двух миль в диаметре и сделан из металла. Так как макроскоп нам не поможет, придется входить внутрь самим.
– Мне кажется, мы пресыщены уже космическими технологиями, – сказал Гарольд. – Мы уже жалуемся на недостаток разрешения при расстоянии в один световой день! Но действительно, а почему бы не войти внутрь?
– Потому, что они могут подпалить нам перышки, вот почему, – ответила Афра, – надо бросить пробный камень.
Она была чрезвычайно оживлена, казалось, ее оставили мрачные мысли.
– Как? – спросил Гарольд. – Джозеф – это все, что у нас есть.
– Катапульта, глупенький, – ответила она. – У нас же есть точечный компенсатор гравитационного поля, помните? И много материала.
Гарольд выразительно постучал кулаком по лбу. Он тоже был неестественно оживлен.
– Ну конечно же! Мы же в состоянии состряпать макет корабля и запустить его в сторону разрушителя.
– Давайте начнем со спутников, – сказала она. – Думаю, что это боевые корабли.
– Спутников?
– Я разве не говорила? Разрушитель окружен шестью стофутовыми сферами, находящихся на расстоянии пяти световых минут от него – на север, восток, запад, юг, вверх и вниз.