Старик взял чётки за опору и протянул их через стол. Прямо ученику.
— Возьми. Будет тебе чай… и мёд будет.
Макс растерянно протянул руку, взял и зыркнул в сторону учителя. Чернов молча кивнул.
Мальчишка повертел в руках чётки. Серые, потертые, с маленьким костяным крестом.
— А что с ними делать? Я… я молиться не умею, — признался Макс, поднял четки и посмотрел сквозь них на старика. — И молитву не знаю. Кузьма говорил, что в каждой приличной семье в моем возрасте уже знают «Отче наш», но у меня как-то…
— Молиться не нужно, — мягко перебил его Серафим. — Вспомнить.
— Чего вспомнить?
— То, что душу греет. Есть такое, что вспомнишь и на душе тепло становиться?
Макс нахмурился.
— Я не понял.
Старик положил руку на стол. Пальцы у него были сухие, с крупными узлами на суставах, но спокойные.
— Подумай о том, от чего у тебя самый плохой день не таким мрачным становится. О том, что вспоминаешь, когда холодно и неоткуда тепла взять. Просто подумай. И перебирай.
Макс недовольно поджал губы, разглядывая чётки, а затем неуверенно зыркнул на учителя. Чернов ничего не ответил. Серафим тоже молчал.
— О пирогах с капустой можно думать? — осторожно уточнил Макс. — Они меня сильно греют.
Серафим коротко усмехнулся.
— Можно и о пирогах, отрок. Душа сама знает, что у тебя в ней.
— Ну… пироги, так пироги… — буркнул ученик и опустил взгляд на бусины.
Чернов наблюдал молча. Под пальцами ученика одна бусинка щёлкала за другой. Брови сошлись в переносице, мальчишка ёрзал, шмыгал носом, что-то беззвучно перебирал губами. Перебрал ещё бусину, ещё одну, ещё.
Потом губы дрогнули, мальчишка замер и поймав мысль слегка улыбнулся.
Брови разошлись.
Лицо мальчишки постепенно разглаживалось, словно с него стекало какое-то невидимое напряжение. На щеках появился слабенький румянец, не от мороза, а откуда-то изнутри. И уголки рта поползли вверх. Едва-едва, но старец заметил и кивнул.
Под пальцами Макса что-то сухо хрустнуло.
По одному из серых бусин пробежала тонкая трещина, за ней еще одна. Серый верхний слой осыпался крошкой на стол, и из-под него проступил теплый оранжевый камешек. Внутри камешка медленно, словно за мутным стеклом фонаря, затеплился огонек.
Чернов, сидевший рядом тяжело вздохнул и распахнул тулуп. Он с натугой втянул носом воздух.
Хрустнула вторая бусина. Серая крошка посыпалась на ладонь Максу. Под ней снова огонёк. Третья бусина… На стол, на колени, на пол посыпалась мелкая каменная пыль, а в руках мальчишки разгорались, одна за другой, жёлтые камешки, словно из мутного янтаря.
Макс этого не видел. Он сидел, прикрывая глаза, и улыбался той неловкой, чуть смущённой улыбкой, с которой обычно смотрел фотографии матери. С улыбкой сына, что получил от матери пирог и теперь с удовольствием его уплетал. С той улыбкой, которая появляется на губах от просто поглаживания по голове от близкого человека.
Чернов перевёл взгляд на старика.
Серафим смотрел на чётки, и в глазах его стояло что-то спокойное и очень старое. Не торжество там было, и не радость, и уж точно не печаль.
— Что теперь? — спокойно спросил маг.
— Мне… надо сообщить, — тихо, чуть ли не одними губами произнёс инквизитор, глядя на четки в руках мальчишки.
Чернов глянул на ученика, затем на старца и спросил:
— Что вы сообщите?
Кому он будет сообщать, Константину было и так понятно.
— Надо сообщить… что ходок вернулся, — ответил старик.
Честно — именно тогда мне было страшно.
Нет, не потому, что со мной что-то случится. Я больше боялся за Макса. Я обещал позаботиться о нём, но то, куда вели происходящие дела невозможно было назвать заботой.
Церковь…
Давайте так. Люди радикальных взглядов есть везде. И среди аристократии, и среди священнослужителей, и среди военных. Даже обычные простолюдины, работяги и среди них находились радикалы. Те, кто отстаивал свою идею и уходили в крайние мнения. Для них не было полутонов. Мир был чёрно-белым.
И, к моему сожалению, на тот момент, среди церковников таких радикалов хватало. И я признаюсь, что испугался.
Нет, не того, что мне придется открыто конфликтовать с церковью. На такой конфликт я мог пойти. Не смотря на цену этого конфликта.
На секунду, всего на миг, я представил, что мне придётся снова обратиться к силе. К тем заклинаниям, тем чудовищным ритуалам, что превратят меня… В машину смерти.
В то, что я давно и глубоко загнал внутрь себя, в самые укромные уголки своей памяти и поклялся никогда больше не доставать.
Хм.
А я ведь уже тогда, в той деревне, что сожрала чернуха, догадывался. Старец не простой.