Заказ принесли моментально. Запотевший графин, на котором сразу выступили крупные капли, горка картошки с маслицем и укропом и пупырчатые огурцы на фарфоровой тарелке.
Пал Палыч только потянулся к рюмке, как у входа показалась тень.
В зал, стараясь казаться невидимкой, скользнул священнослужитель. Ряса темная, лицо постное, а глаза так и бегают по углам. Будто пришел не в приличную ресторацию, а в притон за краденым.
Заметил Зарубина. Сразу засеменил к углу, путаясь в полах одежды.
— Павел Павлович, благослови вас Господь, — пробормотал священник, присаживаясь на самый край стула и нервно поджимая ноги под себя. — Едва нашел вас. Место-то какое… людное. Гулко тут.
— Здравствуйте, отче, — Зарубин даже не подумал привстать. Лишь благосклонно кивнул. — Присаживайтесь. Ну, рассказывайте. Как там наше дельце? Мальчишка Ожогов скоро под опеку Синода перейдет?
Глаза собеседника тут же забегали. Он заерзал на стуле, принялся тереть пухлые, влажные ладошки друг об друга, пряча взгляд.
— Ох, Павел Павлович… Грехи наши тяжкие… Сложности там. Большие сложности, спаси и помилуй. Инквизиция местная рогом уперлась, вынюхивают что-то, запрашивают архивы Магического приказа. Причем, официально запрашивает. А где это видано, чтобы церковь в мажеские дела лезла? А митрополит наш… — поп опасливо покосился на соседний столик и снизил голос до шепота, — Митрополит наотрез отказывается с ними ссориться. Не хочет старик подставляться под удар. Прямо беда. А почему, что случилось — не знает никто. Только в синоде слухи идут…
Зарубин слушал молча. Лицо — как из гранита высечено. Ни один мускул не дрогнул. В итоге, стоило церковнику умолкнуть, как он спокойно взял запотевшую рюмку, опрокинул её в рот, даже не поморщившись. Следом подцепил вилкой огурец. Хрустнул. Громко, сочно.
Только после этого Пал Палыч наклонился вперед и вытащил из-под стула плотный сверток, завернутый в чистую холстину, что принес с собой. Положил на стол, прямо перед священником.
— На нужды прихода, — негромко произнес Зарубин с легкой усмешкой. — Благотворительность от чистого сердца.
Глаза у попа масляно блеснули. Пухлые пальцы моментально вцепились в холстину, притягивая сверток под прикрытие края стола. Торопливо развернул.
Внутри оказалось Священное Писание. Тяжелая книга в великолепном переплете из телячьей кожи, с глубоким золотым тиснением и массивными застежками. На вид — музейная вещь, целое состояние.
Священник судорожно щелкнул замком, приоткрыл тяжелую обложку и… осекся. Воздуха в грудь набрал, да так и застыл. Даже моргать забыл.
Никаких страниц внутри не было. Текст шел лишь на первых парах листов, а дальше начинался глубокий, идеально вырезанный тайник. И забит он был плотно. Пачки крупных государственных купюр, перетянутые банковскими лентами. Новенькие, хрустящие, с портретами Государя. Сумма была такой, что поп сглотнул скопившуюся слюну, а пальцы его заметно задрожали от вожделения.
Зарубин подался еще ближе, придавив собеседника тяжелым взглядом. В голосе Павла Павловича прорезался холодный металл.
— Дело сделать надо, отче. Очень важное дело. И сделать быстро. Мальчишка должен оказаться под нужным крылом, а бумаги по приискам — уйти куда следовало. Вы меня поняли, отче…?
Священник закивал так усердно, что едва не снес носом графин с водкой. Книга мгновенно исчезла где-то в недрах его широкой рясы, прижатая локтем к толстому боку.
— Подтолкнем… Как есть подтолкнем процесс, Павел Павлович! — лихорадочно зашептал он, косясь по сторонам. — Колесики-то в канцелярии митрополита смазать надо, теперь-то мы их быстро провернем. И владыке преподнесем всё в правильном свете — как спасение души сироты светлой от лап темного. Всё сделаю, не сомневайтесь.
Зарубин удовлетворительно кивнул.
— Вот и славно. Верю в вас, отче…
— Всё исполним, в лучшем виде, — поп засуетился, собираясь подняться. Судорожно перекрестился на угол зала, где никакой иконы и в помине не было. — Пойду я, Павел Павлович. Время-то бежит, аж сидеть некогда.
— Куда же вы так спешите? — Зарубин тонко, почти издевательски улыбнулся, указав вилкой на тарелку. — Присаживайтесь, откушайте со мной. Водочки еще плеснем. Картошечка-то в самый раз, горячая.
Священник замер. Его взгляд скользнул по кортошке и перешел на запотевший штоф водки. Секунда, вторая и тут его словно что-то дернуло.
Снова воровато огляделся. Парочка господ за соседним столом уже откровенно поглядывала на их угол с легкими усмешками. Лицо попа на миг покрылось красными пятнами — то ли от стыда, толи от страха быть замеченным в компании интригана.