По сути — это было настоящей боевой практикой для Макса.
Да, в какой-то мере, оставлять его и караулить этих тварей было чрезмерной халатностью, но оставленные по округе щиты и сигнальные контуры давали мне представление об опасности.
За ночь, что он провёл с двумя сменами, он выпускал силу ещё два раза. Твари проходили с флангов и пытались достать нас со спины. Солдаты знатно испугались, когда те перестали красться и попробовали под утро взять нас штурмом. Однако, Макс справился.
Да, пулемёты тоже работали, да солдаты пытались палить в тварей из винтовок, но основную работу сделал Макс. Пусть и жутко мазал по проворным тварям.
Знаете, после второй атаки, когда он забежал за горячим чаем для себя и солдат, я увидел не того разгильдяя, которого волнуют только варенье и прочие вкусности. Я увидел молодого мага, что максимально сосредоточен на задаче. Крайне нетипичное состояние для Макса.
Что же до Серафима, то он…
Не знаю, то ли от того, что ему надо было что-то делать, то ли просто не верил в мои защитные заклинания, но он создал внутри землянки священную преграду и принялся неистово молиться. К нему, к слову, присоединились солдаты. Они так и стояли на коленях, пока на улице не начало светлеть.
Забавно, конечно, но вмешиваться я не стал. Я занялся Максом и старался контролировать его удары, силу и следил за его состоянием. По сути, нагрузку парень переживал вполне сносно. Если только не обращать внимание, что после пяти-шести заклинаний он скидывал левый ботинок и сувал ногу в снег.
Да, с артефактной поделкой по принципу Мойши надо было что-то делать, но пока было просто не до этого.
Сам я в уничтожении тварей не вмешивался. Я просто наблюдал и подправлял ученика, который под утро, осмелев, принялся экспериментировать с огнём и ветром. Что одно, что другое, давало эффект, но затраты были несоизмеримо больше. Приходилось бить несколько раз.
Твари неохотно горели, а шкура у них была слишком плотной. Поэтому заклинания ветра и огня, которые знал Макс, просто не подходили. Нужен был другой порядок заклинаний, а я его банально не давал.
К утру, вокруг наших позиций было двадцать семь искорёженных тел. Когда твари нападали с тыла, Макс как раз экспериментировал с огнём и ветром. Получилось не очень, раненные тёмные силуэты ползли, махали лапами, поэтому умудрились забрызгать черной жижей, что была у них вместо крови, все вокруг. Туда же добавили пулеметы, окончательно упокоив тварей.
По утру, на том месте было знатное побоище из раскулаченных тел и снега с чёрными следами тёмной субстанции. Тут ещё и вкрапления гильз от пулеметов, словно жёлтых звёзд на грязном сером небе.
Помню, Макс тогда до того нагрел ботинок, что от него солдат прикуривал.
Рассветало медленно. Серое небо висело низко, снег вокруг землянки истоптали, залили чёрной кровью тварей, перемешали с гильзами. Пулемёты молчали уже часа два. Тишина, после ночного грохота, давила на уши.
Чернов сидел на бревне у пулемётного гнезда, прислонившись спиной к дереву. Тёмный маг сидел и хмуро рассматривал пятна на руках. Теперь они были не белого, а тёмно-серого цвета.
Макс стоял рядом, переминался с ноги на ногу. Левый ботинок, со стальной подошвой, он, то и дело, отряхивал от снега. Глаза красные, лицо бледное, но держался парень хорошо. За ночь ни разу не пискнул, постоянно выдавая одно заклинание за другим.
— Двадцать семь, — сказал Чернов негромко. — Двадцать семь тварей…
Макс кивнул. Шмыгнул носом.
— А в деревне их сколько?
— Больше. Триста дворов, Макс. Даже если выжил каждый десятый — там ещё сотни две.
Константин молча потер пятна на руках, а Макс спросил:
— Почему они не нападают? Ночь же была. Темнота. Почему только эти… И где остальные?
Чернов посмотрел на кромку леса. Между стволов серая мгла. Ни движения, ни звука.
— Помнишь, что говорил? Это убийцы. Кто-то их создал не просто жрать, а воевать. Проверяли. Первая атака — разведка. Вторая — всерьёз, почти в лоб. А теперь затихли.
— И что это значит?
— Значит, придумывают что-то другое. Или ждут подкрепления. Или хотят, чтобы мы расслабились. Чтобы подумали, что всё кончилось. — Чернов повернулся к нему. — Расслабляться нельзя. Никогда. Понял?
— Понял.
Константин хотел добавить ещё, но заметил движение в стороне.
Серафим стоял у края расчищенного пятачка, опираясь на посох. Лицо усталое — не от бессонницы, а от молитв всю ночь. Возраст берёт своё. Он переступал с ноги на ногу, то поднимал взгляд на них, то отводил.
— Святой отец, — позвал Чернов. — Если есть что сказать — подходите.
Серафим помедлил, потом шагнул вперёд, опираясь на посох.