Глава 2
Погода выдалась на редкость мерзкой. Мелкая взвесь дождя с ветром, что висит в воздухе и не падает, а просто существует. Неприятно, сыро и без какого-либо намека на то, что это прекратится в обозримом будущем. И ощущение, что не дождь идет, а кто-то в лицо тебе плюет.
Чернов и Азимут шли по дорожке от калитки к крыльцу. Первый — молча, с поднятым воротником и видом человека, который уже принял какое-то решение, но ещё не сказал об этом вслух. Второй — рядом, чуть прищурившись на морось, с таким видом словно ему есть что сказать, но пока еще решил, с какого угла заходить.
— Значит, от Захара, — произнёс Азимут наконец.
— От него.
— И что Пальцев пишет?
Чернов помолчал немного, поднял воротник ещё чуть выше.
— Зарубин подал в суд. Уголовное дело на наследника Ожогова. Долги отца. Есть информация о контакте с восточным синдикатом.
Азимут некоторое время шёл молча. Потом хмыкнул.
— Долги отца, — повторил он задумчиво. — Это они лихо придумали. Надо отдать им должное.
— Юридически — чисто. Долги есть. Наследник есть. Формально всё верно.
— Формально, — протянул Георгий с таким выражением, будто слово оставило неприятный привкус. — И что ты собираешься делать?
— Думаю.
— Для тебя дело привычное… И что придумал?
— Думаю о том, — произнес Чернов, не обращая внимания на его тон, — что, возможно, здесь не стоит оставаться на зиму.
Азимут остановился.
Чернов сделал еще шаг и тоже остановился. Обернулся.
Георгий смотрел на него с тем особенным выражением, которое Константин за долгие годы их знакомства научился распознавать безошибочно. Не раздражение. Не удивление. Что-то среднее — когда умный человек слышит от другого умного человека что-то, что считает глупостью, и еще не решил шутки ли это.
— Слушай, — произнес Азимут наконец.
— Слушаю.
— Ты сейчас серьёзно?
— Георгий…
— Нет, подожди. — Он снова пошёл, поравнялся с Черновым. — Ты хочешь снять мальчишку с места, потому что Зарубин подал какую-то бумагу в столичный суд?
— Дело не в бумаге. Дело в том, что это начало. Сначала — суд. Потом — интерес к тому, где именно находится наследник. Потом…
— Потом ещё что-нибудь, — перебил Азимут. — Константин. Мы в Сургуте. Ты понимаешь, что такое Сургут для столичного судьи? Это край земли. Это три недели езды в лучшем случае. Это такая дыра, куда ни один приличный пристав не поедет добровольно, а неприличный — не доедет.
— Зарубин найдёт способ.
— Возможно. Когда-нибудь. — Азимут поднял воротник, поморщился на морось. — Но не сейчас. И не зимой. Ты собираешься тащить мальчишку по трактам в октябре, когда у него еще не решена проблема с синдромом Галкина, а Мойша ещё не закончил работу — только потому что в столице какой-то Зарубин подал какую-то бумагу?
Чернов молчал.
— У тебя, — продолжил Георгий чуть тише, — есть привычка делать два шага вперёд, когда достаточно одного. Я понимаю, откуда она. Но иногда, Костя, просто не надо двигаться. Просто надо стоять и смотреть.
Они поднялись на крыльцо.
Константин взялся за ручку двери и некоторое время стоял так.
— Захар просил не торопиться с решениями, — сказал он.
— Умный человек, — кивнул Азимут.
— Он также просил держать Макса подальше от всего, что связано с этим делом.
— Ещё умнее.
— И добавил, — Чернов открыл дверь, — что если Зарубин начнёт шевелиться раньше весны, он даст знать.
— Вот видишь, — произнёс Георгий, переступая порог. — Захар даст знать. Мойша сделает ботинки. Зима пройдёт. А мы с тобой пока выпьем чаю и не будем устраивать лишнего движения там, где его не требуется.А с синдикатом и думать нечего. В этом городе без моего ведома дажи мышь не чихнет.
Константин ничего не ответил, но по лицу было видно — Георгий был прав. Это и раздражало.
Дом стретил их тишиной.
Не той тишиной, которая бывает, когда все просто заняты своими делами. Другой — немного настороженной.
Кузьма появился из коридора с полотенцем на руке.
— Кузьма, — произнес Чернов, снимая пальто. — Где Макс?
— В подвале, — ответил старик.
— А Мойша?
— Там же, господин.
Константин посмотрел на него.
— Давно?
— Третий час, — невозмутимо произнес Кузьма.
Слуга молча кивнул Азимуту и ушёл обратно в коридор. Молча, с прямой спиной и уже привычной невозмутимостью.
Георгий подошел к двери, которая вела вниз. Откуда-то из-за неё, приглушенно, едва слышно, доносилось что-то неразборчивое. Голоса на повышенных тонах.
— Третий час, — повторил Георгий и поднял одну бровь.
Они переглянулись и направились вниз, где было непривычно светло.