Константин указал на раскачивающегося мужчину.
— Его коснулась бездна. Отчаяние его пробрало и он… он уже не с нами. Этот страх… он не твой. Это дыхание демона. Он так живет и существует. Он не может по другому, отчего все вокруг него — бежит. Бежит и пытается спастись. Понимаешь? Этот страх не твой.
Макс неуверенно кивнул.
— Рассказывай, — произнес Чернов и огляделся на Серафима, что читал молитву. Его ладони едва заметно засветились.
— Что рассказывать? — спросил Макс.
— Что угодно. Про мать свою расскажи.
— Я… Я не знаю, что рассказать, — шмыгнул носом Макс. — Ничего… Ничего на ум не приходит.
Чернов нахмурился, несколько секунд подумал, а затем пододвинулся так, чтобы сидеть рядом.
— Видишь вот эту каракулю? — показал он посиневшую от времени татуировку. Выглядела она как неровный круг, внутри которого было две точки и кривая изогнутая линия. Со стороны это все смотрелось как криво нарисованная улыбающаяся рожица.
— Угу…
— Это мне набил твой отец, — хмыкнул Чернов. — Знаешь как это было?
Макс нахмурился, покосился на алтарь и людей и мотнул головой.
— Не на них смотри, меня слушай, — потрепал его по голове Константин. — Как-то мы отрядом попали в переплет. Зажали нас, в клещи взяли. Нахрапом взять не смогли. Мы знатно народу положили. И магов, и пехоты. Нас обложили и подкрепления ждали. Мы от фронта далеко были, помощи ждать было глупо.
Тут темный маг грустно поджал губы.
— Я тогда давил, что прорываться надо. Народ у нас был битый, но мы почти выдохлись. нет, не силой выдохлись. Мы два дня почти круглые сутки бились. Бывает такое, что силы еще есть, а как биться, так руки опускаются. Безнадега накатывает. Думаешь, тут и помрешь, а Женька тогда…
Чернов умолк на пару секунд и уголки губ его дрогнули.
— Женька тогда начал балагурить… Шутки шутить, подначивать всех. Азимут на него рычал, помню, сильно. У него такое бывало, когда силы на исходе. Ну, и слово за слово… Закусились они. Разозлил он Азимута так, что тот зубами скрипел. Ну, и поспорили они, что те, кто выберется — татуировку набьют. Причем сами, друг другу. Знаешь, что твой отец азимуту набил?
— Что?
— Азимут первый был и набил твоему отцу на спине «Жопа- ниже», когда мы выбрались. Напились мы тогда знатно…
— А мой папа? — уже без страха, больше с удивлением спросил Макс.
— А твой отец сердечко выбил на заднице у Азимута, — произнес Константин. — На сердечке имя «Женя» и стрелой оно пробито. Коряво вышло, но сердечко…
Макс хрюкнул и спросил:
— И что? У дядьки Гоши на жопе сердечко синее?
— Угу, — кивнул Черной и хмыкнул. — Не знаю, свел ли он ту татуировку, но… не должен был. Это все же память.
— А вам? Как он вам эту рожицу сделал?
— Я тогда с ними напился. Вот твой папа и решил надо мной поглумиться, пока я в отключке был. Взял и это накалякал. Потом сказал, что я не умею улыбаться. Вот, пусть хоть рожица улыбается.
Тут он глянул на Макса.
— У твоей матери были татуировки?
— Нет, — тут же смутился Макс. — У нее никогда не было…
Мальчишка задумался, почесал голову и улыбнулся.
— Помнишь ее счастливой? Когда она улыбалась? — попытался задать направление мысли учитель. — Когда это было?
— Когда… Гуляния были в городе, — задумчиво произнес Макс. — Не помню, что за праздник был. Помню только, что улыбалась она.
— Снег был?
— Нет… Лето было, — ответил ученик. — Я хоть и маленький был, но полез играть… Там кольца надо было на шесты накинуть. Если все пять колец на шест накидываешь — яблоко печеное дают.
— Ты выиграл яблоко?
— Ага… А оно еще в карамели было… Сладкое… Карамель под зубами хрустит, а внутри с кислинкой… — Макс глубоко вздохнул и полез во внутренний карман куртки. Достав оттуда фотографию, он глянул на улыбающуюся женщину. — Мама тоже попробовала. Ей понравилось…
— А кто эту фотографию сделал? Помнишь? — спросил Чернов, заметил как посох начал светиться сильнее и по остаткам материала, за которыми скрывалась истинная форма посоха, пошли еще трещины.
— Там же было, — кивнул Макс. — Дядька какой-то. Усы длинные, в стороны торчат. Он фотографировал. Подошел, попросил разрешения ее сфотографировать. Потом ящик свой достал и сфотографировал. Одну фотографию нам отдал, вторую забрал…
Макс протер рукой фото, а затем произнес:
— Мама тогда улыбалась… А потом еще когда салют был. Так красиво было, — мальчишка вздохнул. — Красные огромные шары из икр, иногда белые и синие. А потом, в конце уже, когда они хлопали и раскрывались. мелкие искры по небу бежали. И треск такой стоял…
— Как у твоей искры? — спросил Чернов, наблюдая как с посоха опадают лохмотья и обнажают его оранжевое нутро.