— Нет, — отозвался Чернов.
— Блин, опять читать? — возмутился мальчишка. — Сколько страниц?
— Нисколько, — отозвался Чернов. — Никаких баек, пока не соберешь щит.
Константин доел последнюю ложку, взял кусок хлеба и принялся вытирать им тарелку. Макс удивленно глянул на него, затем на Кузьму, что повторил прием и возмущенно произнес:
— А чего вы хлебом? Некультурно же…
Маг усмехнулся и продолжил свои манипуляции, после чего отправил хлеб в рот.
— Вытирать тарелку хлебом — это не вылизывать ее, как домашняя скотина, — глянул на него Кузьма.
Мальчишка оглядел вокруг себя, потом на взрослых и возмутился:
— Это не честно! Я свой хлеб еще на половине съел!
— Кто же знал, что будет так вкусно, — пожал плечами Чернов и глянул на Кузьму, что всеми силами старался не улыбаться.
Макс недовольно засопел, поставил миску на бревно у костра и поднялся.
— Спать пойду, — буркнул он и направился к машине.
Мужчины молча доели, сложили тарелки, после чего Кузьма уже хотел было направиться к небольшому пруду, вымыть посуду, но тут Константин спросил:
— Ты ведь умеешь готовить плов, так?
— Так, — кивнул слуга.
— И как тебе?
— Немного перебрал с зирой, но это придает плову его личный вкус. Я бы сказал — фамильный рецепт.
Чернов покивал с легкой улыбкой.
— У нас закончился хлеб. Есть немного муки. Хочу сделать лепешки утром.
— Лепешки или подобие лепешек? — глянул на него Константин.
— Достаточно плохие лепешки, чтобы Максимилиан показал на что способен, — улыбнулся старик.
Чернов одобрительно закивал. Слуга направился к пруду, но тут из бурлака раздался грохот, звон железной посуды и сдавленный вскрик:
— Беляш с капустой!
Маг повернул голову и обнаружил явную выпуклость на стенке бурлака. Секунда, вторая и задняя дверь открылась. Из нее вывалился ошалелый Макс.
Мальчишка секунд пять озирался по сторонам, смотрел на бардак в салоне, после чего шмыгнул носом и направился к костру.
В полном молчании, он уселся на бревно, взял кружку с чаем и произнес:
— Получилось! Рассказывай! Что за гильза и зачем вы в нее баранину совали!
Кузьма поджал губы, кивнул и направился к пруду. Чернов же еще раз глянул на бардак в машине, а затем на ученика.
— Щит в замкнутых пространствах может…
— Я уже понял, — буркнул Макс. — Про баранину расскажи!
— Сначала щит! — отрезал учитель и кивнул мальчишке. — Показывай!
Глава 15
Дверь едва слышно скрипнула и в помещение вошëл Зарубин.
Пал Палыч был одет неброско: обычный серый костюм, шляпа на голове. Борода его была аккуратно подстрижена.
Мужчина оглядел комнату: широкий длинный стол, лавки и пара икон в углу.
Павел Павлович снял шляпу, перекрестился, поклонился в сторону икон и подошëл к столу, за которым сидел мужчина в сером.
— Здравь будь, Иннокентий, — произнëс он, усевшись напротив монаха.
Тот молча кивнул, поднял чашку с отваром и пригубил его.
— И тебе здравия, Павел.
Зарубин глянул в сторону ещë одной двери, затем на монаха и произнëс:
— Славна ли служба, здоровье как?
— Вашими молитвами, — кивнул Иннокентий, помолчал и спросил: — С чем пришли?
Павел Павлович несколько секунд молчал, разглядывая монаха, а потом заговорил:
— Дело у меня к вам, отче…
Он залез в карман пиджака, достал фотокарточку и положил на стол.
— Слыхали про Ожогова?
Монах нахмурился, покосился на фотокарточку с лицом старика, а затем взглянул на гостя.
— Слышал… Богу душу отдал.
— Так и есть, — кивнул Зарубин. — Только вот, наследник у него объявился.
— И за это слышал, — покивал священнослужитель. — А дело в чем?
— Дело в землях, что за ним остались. За рудниками и плодородными землями, на юге губернии Пермской.
Иннокентий тяжело вздохнул, снял с руки четки и принялся перебирать их пальцами.
— Всë то вы, как собаки на сене, — проворчал он. — То землю, то богатства делите. А что творится под носом — не видите.
Зарубин удивлëнно приподнял одну бровь.
— Ожогов последний имя Макс носит, — произнëс он и кивнул на фотокарточку. — А этот старик — слуга его. Последний.
Зарубин тут же подобрался и осторожно произнëс:
— А вы откуда…
— Две недели, как деревню на государевой земле чернуха сожрала. Сильно, по-чëрному. Три души спасти удалось. Пилигримма, Серафима Сургутского, да двоих девушек.
Зарубин молча поджал губы, постучал пальцами по столу, но священнослужитель продолжил: