Чернов поднял руку, останавливая поток. Его взгляд, темный и тяжелый, как зимняя ночь, уперся в друга.
— Не сегодня, Захар. Земли подождут. Я по другому делу.
Юрист замер, опустил бумаги и откинулся на спинку кресла. В кабинете повисла тишина, прерываемая только тиканьем часов на полке.
— Ожогов, — выдал догадку Захар. — Слышал. Знатно обсмаковали весть в газетах. Шумиху подняли. Столбовая фамилия закончилась. Нашлись даже те, кто Государя винят в бездействии. «Барон Ожогов скончался от скоротечной болезни».
— Просто шумят, или…?
— Ну… как-то все резко началось. Новость, шум, встречи, торговля с грызней… В общем как обычно — волки на падаль слетаются. Поместье его, земли, прииски… Зарубины, кстати, тут в фаворитах, Кость. Их люди в канцелярии. Мне тут нашептали, что все по закону — долги, залоги, старые иски. А Император… ну, ты знаешь…
— Молчит?
— Молчит, — кивнул Пальцев.
Чернов кивнул, не моргнув. Он отстегнул замок саквояжа — потертого, черного, как его перчатки — и вынул пачку документов: завещание с гербовой печатью, письмо в запечатанном конверте и плоскую деревянную шкатулку. Положил все на стол, перед Захаром. Ровно. один документ к другому, словно раздавал карты в покере. Последней на стол легла плоская шкатулка с замочком сбоку. Дерево шкатулки тускло блеснуло под лампой — руны на инкрустации едва заметно шевельнулись, как живые.
Захар взял бумаги, пробежал взглядом по строчкам, перелистнул завещание. Его брови полезли вверх, рука потянулась к шкатулке.
Он глянул на Чернова, что спокойно за ним наблюдал, а затем отложил в сторону бумаги и взял в руки шкатулку. Открыв ее он уставился на генеалогическое древо. Красный камень, в основании одной из ветвей с подписью Ожогов Евгений Викторович, был тусклым. А вот на кончике, камень без цвета и подписи однозначно светился.
— Боги… — прошептал юрист, откидываясь назад. — Это… это же динамит, Кость. Земли Синицыных — Государю? Прииски в казну? А Зарубины? Они это не проглотят. И письмо… канцелярия, князья…
Захар глянул на старого знакомого и громким шепотом, словно его мог кто-то услышать, произнес:
— Ты меня в могилу хочешь свести? Я не полезу в это! Я — нейтральная сторона, черт возьми! Всегда был. Я не полезу в эту грызню, Кость!
Чернов наклонился вперед, упершись локтями в стол. Его голос был тихим, но в нем звенела сталь.
— Сделай чисто, Захар. Найди лазейку. Через подставных, через архивы, через кого угодно. Передай в канцелярию — документы, завещание, все. А еще лучше — прямо Государю, чтоб до Зарубиных не дошло.
Захар потер виски, уставившись на шкатулку, будто она вот-вот взорвется. Его лицо, обычно спокойное, как пергамент, теперь морщилось в смятении — глаза бегали, губы шевелились без слов.
— Кость, я… я же не дурак. Знаю, что это. Последняя просьба Женьки, да? Он тебе шепнул на дорожку? Я не могу рисковать репутацией. У меня нет стороны, а вот это…
Тут он постучал пальцем по документам.
— Это сторона. Причем, судя по тому, что я знаю — проигравшая. Прости, но я не вижу ни одной причины, почему я должен в это ввязываться.
Чернов помолчал, глядя в окно, где за стеклом мелькали тени прохожих. Потом перевел взгляд на друга, и в его глазах мелькнуло что-то старое, теплое — воспоминание о траншеях, о кислом запахе после разрывов и смехе у костра.
— Потому что ты мой друг, Захар. И потому что я тоже нейтрал. Держусь в стороне от всей этой грязи. Но есть еще и Женька… он просил. Последний шепот, понимаешь? Я не могу… — тут Константин умолк на несколько секунд, а затем мотнул головой. — Нет. Я просто хочу выполнить его просьбу. Для него.
Тишина снова повисла, густая, как туман над рекой. Захар вздохнул, потянулся к бокалу с водой на столе — рука чуть дрогнула — и кивнул, медленно.
— Я тебя понимаю, и…
— Захар, друзья ведь для того и даны, да? — Чернов грустно усмехнулся. — Знаешь, если ты попросишь меня… Как Женька, я ведь сделаю как ты просишь. Даже если это будет очень опасно… или противоречиво.
Пальцев снова тяжело вздохнул, осунулся, а затем глянул на старого друга.
— Между тобой, Женей, мной, Валентином и Петром есть кое-что, — продолжил Чернов. — Кое-что, чего нет и врят ли когда-нибудь будет у них. Можешь называть это братством, можешь кровными узами, можешь… Да как угодно называй. Но это значит больше, чем…