Узость ума рождает упрямство; мы с трудом верим в то, что находится за пределом нашего кругозора.
Было бы заблуждением считать, что лишь такие безудержные страсти, как честолюбие или любовь, способны верховодить остальными. Победительницей, несмотря на всю свою вялость, нередко оказывается лень: она берет власть над всеми жизненными устремлениями и поступками, она незаметно разрушает и поглощает все страсти и добродетели.
С легкостью верить дурному, не пытаясь толком разобраться, – проявление гордыни и лени. Все хотят найти виноватых и не желают затруднять себя рассмотрением проступков.
Мы даем отвод судьям при их малейшей заинтересованности в деле, и мы хотим, чтобы наша добрая слава и репутация зависели от суждения людей, нам враждебных либо из зависти, либо по предубеждению, либо от малой просвещенности; и вот ради их одобрения мы рискуем покоем и жизнью.
Не существует людей настолько сметливых, чтобы понимать все зло, которое они творят.
Честь, уже завоеванная, – залог той, что предстоит завоевать.
Молодость – беспрестанный хмель, горячка рассудка.
Ничто не может быть унизительней для тех, кто удостоен великих почестей, чем неустанная забота быть восхваляемыми по пустякам.
Есть люди, к которым благосклонен свет, однако у них нет иных достоинств, помимо пороков, способствующих общежительности.
В любви прелесть новизны – что вешний цвет; она придает ей сияние, которое легко меркнет и более не возвращается.
Природное добродушие, столь кичащееся своей отзывчивостью, нередко оказывается удушенным ничтожнейшим расчетом.
Разлука умеряет умеренные страсти и увеличивает великие: так ветер задувает свечи, но раздувает пожар.
Женщины зачастую думают любить, на самом деле не любя. Увлечение интригой, оживление, придаваемое галантными ухаживаниями, естественное желание испытать радость быть любимой и затруднительность отказа – все убеждает их, что это страсть, на самом же деле это – кокетство.
Нередко случается, что посредники в переговорах вызывают недовольство, ибо им свойственно забывать об интересах друзей ради успеха самих переговоров, который, как честь счастливого предприятия, становится их собственным.
Когда мы преувеличиваем привязанность к нам наших друзей, то в нас говорит не столько признательность, сколько желание заставить всех оценить наши собственные достоинства.
Благосклонный прием, встречающий тех, кто лишь вступает в свет, зачастую вызван тайной завистью к тем, кто уже занимает там прочное положение.
Гордость, вселяющая в нас столько зависти, нередко помогает ее же обуздать.
Случается, что замаскированный обман столь достоверно изображает истину, что не поддаться ему было бы заблуждением.
Иной раз требуется не меньше толка, чтобы уметь воспользоваться добрым советом, нежели для того, чтобы самому себе его дать.
Некоторые дурные люди были бы не столь опасны, когда бы не имели в себе ничего хорошего.
Великодушие вполне отвечает своему прозванию; однако можно добавить, что это – здравая гордость и благороднейший путь к славе.
Невозможно в другой раз полюбить то, к чему уж более нет любви.
Нам удается найти несколько решений одному делу не столько по плодовитости ума, сколько по его ограниченности: мы хватаемся за все, что представляется нашему воображению, и не можем сразу остановиться на самом лучшем.
В иных делах, как и в иных недугах, целебные средства способны вызвать обострение; большое искусство – знать, когда прибегать к ним опасно.
Подчеркнутая простота – тонкий обман.
Недостатки нрава более многочисленны, нежели недостатки ума.
У человеческих достоинств – своя пора, как у плодов.
О человеческом нраве, как о большинстве построек, можно сказать, что у него есть разные стороны: одни приглядные, другие неприглядные.
Умеренности не может принадлежать честь борьбы с честолюбием и победы над ним: встреча между ними невозможна. Умеренность есть душевная томность и лень, честолюбие же – деятельность и пылкость.
Мы неизменно любим тех, кто нами восхищается, и отнюдь не всегда тех, кем сами восхищаемся.
Мы далеки от понимания собственных желаний.