Фортуна делает зримыми наши добродетели и пороки, как свет – окружающие нас предметы.
Насилие, которое мы совершаем над собой, чтобы сохранить верность любимому человеку, ничем не лучше измены.
Наши поступки – как заданные рифмы в буриме: каждый подставляет под них то, что заблагорассудится.
Желание поговорить о себе и представить наши недостатки с выгодной стороны – вот, во многом, наша искренность.
Стоит удивляться лишь тому, что мы еще способны удивляться.
Почти в равной мере тяжело угождать и тогда, когда любовь велика, и тогда, когда ее больше нет.
Никто не бывает столь часто не прав, как те, для кого эта мысль нестерпима.
Из глупца хорошего человека не выкроить.
Если тщеславие не опрокидывает добродетели, то хотя бы заставляет их пошатнуться.
Чужое тщеславие для нас невыносимо тем, что уязвляет наше собственное.
Легче отказаться от выгоды, нежели от увлечения.
Фортуна никому не кажется так слепа, как тем, кто от нее не видит добра.
С фортуной надо обходиться как со здоровьем: когда хорошо – наслаждаться, когда плохо – терпеть и не прибегать к сильным средствам без крайней необходимости.
Буржуазный вид может порой затеряться в армии, но не при дворе.
Можно быть хитрей того или этого, но нельзя быть хитрей всех.
Порой не так больно быть обманутым любимым человеком, как перестать обманываться на его счет.
Первому возлюбленному долго не дают отставку, если не берут второго.
Нам не хватает смелости одним махом утверждать, что мы лишены недостатков, а наши враги – достоинств; однако в частностях мы весьма к этому близки.
Из всех недостатков нам легче всего согласиться с ленью; мы убеждаем себя, что она сродни всем мирным добродетелям и что остальные она не столько разрушает, сколько на время лишает действенности.
Есть величие, от фортуны не зависящее: это нечто неуловимое, что нас выделяет и словно бы указывает на великое предназначение; это нами самими незаметно назначенная ценность; именно это завоевывает почтение окружающих и возносит нас выше, нежели происхождение, сан или даже достоинства.
Есть достоинство без величия, но нет величия без того или иного достоинства.
Величие для достоинства – что убор для красавицы.
Чего меньше всего в галантности, так это любви.
Фортуна порой возносит нас за счет наших недостатков, и заслуги иных докучных людей не находили бы вознаграждения, когда бы не желание от них отделаться.
Природа укрыла в недрах нашего духа дарования и способности, нам самим неведомые; выявить их могут лишь страсти, которые порой сообщают нашим взглядам большую определенность и законченность, чем это доступно искусству.
Мы новички в каждом возрасте нашей жизни, и нам нередко недостает опыта, несмотря на любое количество лет.
Кокетки почитают необходимым явно ревновать своих возлюбленных, чтобы скрыть зависть к другим женщинам.
Почему-то нам кажется, что те, кто попадается на наши хитрости, не столь заслуживают насмешки, как мы сами, когда нас обводят вокруг пальца.
Для тех, кто когда-то был привлекателен, в старые годы самая опасная нелепость – забывать, что это было когда-то.
Нам часто приходилось бы краснеть за наши лучшие поступки, если бы мир мог видеть, из каких побуждений они совершаются.
Величайшее достижение дружбы не в том, чтобы не скрывать от друга свои недостатки, но в том, чтобы открыть ему глаза на его собственные.
Любые недостатки простительней того, как их скрывают.
Какой бы позор мы на себя ни навлекли, почти всегда есть возможность восстановить доброе имя.
Не может быть долго приятен тот, чей ум однообразен.
Безумцы и глупцы видят то, что им вздумается.
Ум порой помогает нам отважно делать глупости.
Живость, с годами лишь возрастающая, недалека от безумия.
В любви тот, кто исцеляется первым, исцеляется верней.
Молодым женщинам, если они не хотят прослыть кокетками, и мужчинам в летах, если они хотят избежать насмешек, не следует рассуждать о любви так, будто это может иметь к ним отношение.
Когда мы занимаем должности ниже наших достоинств, то можем показаться гигантами, но в должностях, слишком для нас высоких, куда чаще кажемся карликами.