Есть непостоянство, идущее от легкомыслия или недостаточности ума, внимающего любым сторонним мнениям, но есть и иное, более простительное, которое вызвано разочарованием.
Пороки входят в состав добродетелей, как яды в состав целебных снадобий. Благоразумие их соединяет, смягчает и успешно использует против жизненных невзгод.
К чести добродетели следует признать, что самые большие несчастья людей – те, что накликаны их преступлениями.
Мы признаемся в недостатках, чтобы искренностью покрыть ущерб, который из-за них понесли в мнении окружающих.
У зла, как у добра, свои герои.
Не все, у кого есть пороки, навлекают на себя презрение; но оно ожидает всех, у кого вовсе нет добродетелей.
Имя добродетели не менее полезно в погоне за выгодой, нежели пороки.
Здоровье души не крепче телесного; и тот, кто, по-видимому, далек от страстей, так же рискует быть ими охвачен, как человек в добром здравии – занемочь.
Похоже, что каждому человеку от рождения природа отмеряет предел его добродетелей и пороков.
Лишь великим позволительно иметь великие недостатки.
Можно сказать, что пороки поджидают нас на жизненном пути, как хозяева постоялых дворов, у которых нам приходится останавливаться; и я сомневаюсь, что будь нам дозволено пройти этот путь вторично, то опыт научил бы нас их избегать.
Когда пороки оставляют нас, мы льстим себе мыслью, что сами их оставили.
У болезней души случаются рецидивы, как у телесных немощей. То, что мы принимаем за исцеление, чаще всего – лишь передышка или смена недуга.
Душевные изъяны, что телесные раны: с какой заботой ни пытаешься их залечить, рубец остается, и всегда есть опасность, что они вновь откроются.
Всецело предаться пороку нам, случается, мешает лишь то, что у нас их много.
Мы с легкостью забываем собственные ошибки, когда они известны лишь нам самим.
Есть люди, в которых не заподозришь зла, пока не убедишься собственными глазами; однако нет никого, в ком, узрев зло, следовало бы удивляться.
Мы восславляем одних, чтобы умерить славу других. Иной раз принцу де Конде и г-ну де Тюренну доставалось бы менее похвал, не будь желания подвергнуть одного из них порицанию.
Желание сойти за человека дельного нередко мешает им стать.
Добродетель не заходила бы так далеко, когда бы ей не сопутствовало тщеславие.
Тот, кто думает, что способен все обрести в себе и обойтись без других, немало заблуждается; однако тот, кто считает, что другим без него не обойтись, заблуждается куда сильнее.
Люди мнимо достойные скрывают собственные недостатки от окружающих и от самих себя. По-настоящему достойны те, кто знает и признает свои изъяны.
Человек истинно достойный ни на что не претендует.
Женская суровость – еще один убор и украшение, которое они добавляют к своей красоте.
Женская порядочность – желание сохранить доброе имя и покой.
Тот человек поистине достойный, кто готов всегда быть на виду у других достойных людей.
Сумасбродство сопровождает нас во все возрасты жизни. И если кто-то кажется благоразумным, то лишь потому, что его сумасбродства соразмерны летам и состоянию.
Есть люди пустые, сами то понимающие и бойко тем пользующиеся.
Живущий без сумасбродств не столь благоразумен, как ему представляется.
Старея, делаешься и сумасбродней, и благоразумней.
Есть люди, похожие на куплеты, что поются лишь к случаю.
Большинство людей судит о человеке лишь по тому, насколько он в моде и каково его состояние.
Жажда славы, страх позора, намерение составить состояние, желание сделать нашу жизнь удобной и приятной, стремление принизить других – таковы нередко причины доблести, столь славной меж людьми.
Доблесть простых солдат – опасное ремесло, за которое они взялись, чтобы прокормиться.
Безупречная доблесть и законченная трусость – две редко встречающиеся крайности. Между ними есть много места для прочих разновидностей мужества, в которых не больше взаимного сходства, нежели в человеческих лицах и нравах. Есть люди, которые охотно рискуют в начале дела, но быстро растрачивают свой пыл и падают духом, если оно затягивается. Есть и такие, что исполняют налагаемый обществом долг, и тем ограничиваются. Одни не всегда способны совладать со страхом; другие иной раз могут поддаться общей панике; третьи бросаются в бой, поскольку не решаются остаться на своем посту. У некоторых привычка к малым опасностям укрепляет дух и предуготовляет к более серьезным испытаниям. Этот храбро держится под ударами шпаги, но страшится мушкетных выстрелов; а тот не теряет уверенности под выстрелами, однако опасается схватиться с врагом на шпагах. У всех видов мужества есть общая черта: когда спускается ночь, умножая страх и укрывая как славные, так и бесславные деяния, то это способствует большей осторожности. Кроме того, существует еще одна предосторожность, свойственная всем без исключения; ибо не найти человека, который показал бы все, на что способен, не будучи уверен выйти из переделки. Из чего явствует, что страх смерти отнимает какую-то частицу доблести.