— Смотрите, Альгис Юргисович, облик бури.
— Точно схвачено. Но бури, Марат Денисович, по-видимому, не будет. Облик, если судить по мудрому лицу, по благородству осанки Мезенцева, обманывает.
— У него, как ни странно, облик справедливого человека. Меня не покидает впечатление, что он ведет себя как одиночка, которого не понимают, но когда-нибудь поймут.
— Из-за доброжелательства вы видите людей более достойными, чем они есть. Да, как у вас с женой?
— Беда.
— Любит?
— Теперь, пожалуй, ненавидит.
— Любовь быстро не обрушивается.
— Самая сильная любовь как раз вмиг способна саморазрушиться.
— Дайте телефон вашей жены. Я ей объясню...
— Оскорбленное чувство не внемлет разуму. Оно беспощадно по справедливости. Знаете кто я, Альгис Юргисович?
— Марат-чудотворец.
— Безумец. У меня трудовое безумие. Не сердитесь. Но никакой технический агрегат, даже выдающийся, не стоит того, чтоб из-за него терять любовь.
— Тогда почему вы не улетели вслед за женой?
— Безумец общественного долга.
Переговорный междугородный пункт.
Касьянов бродит вдоль кабин. Он страдает от ожидания. Подходит к барьеру, смотрит сквозь стекло на телефонистку.
— Кажется, вас зовут Тиной?
— Тиной.
— Тина, мой вызов увяз где-то в ночной темноте. Сейчас нагрузка на линиях крохотная. Попросите ускорить.
— Вы всегда почему-то нетерпеливый. Как вы приходите, начинаю волноваться.
— Волнение — жизнь.
Тина нервно щелкает рычажком; Коммутатор глух. Наконец-то на панели вспыхивает стеклянный кружок.
— Девочки, единственный заказ, и тот волыните. Быстро. У человека душевное напряжение.
Тина говорит с наивной напористостью.. Угрюмый лик Касьянова яснеет, на губах протаивает улыбка.
— Я знаю, почему вы нервничаете. Вы верите в любовь.
— А вы, Тина, не верите?
— Не верю.
— Тогда я постоянно испытываю фантастическое чувство. Оно здесь.
Прикладывает ладонь к левой половине грудной клетки.
— Обманываете.
— Честно.
Указывая на ладонь Касьянова, Тина спрашивает:
— Ну и что же вы там чувствуете?
— Нечто прекрасное... мучительное... иллюзорное.
— А говорите — любовь?
Рокот в коммутаторе.
Тина поднимает трубку. Мигом взволновавшись, велит Касьянову идти в кабину.
Отогнув откидное сиденье, Касьянов встает на него коленом. Через стеклянный ромб двери (теперь он освещен) Тина видит затылок и часть спины Касьянова.
— Натали! Натали? — его голос трепещет.
Квартира Касьяновых. На стуле телефон со снятой трубкой. Из трубки голос Касьянова: «Натали, Натали?..»
Свесившись с тахты, Наталья берет с пола пачку сигарет и спички.
Закуривает. Облокачивается на подушку. Не беря трубки со стула, страдальчески произносит:
— Я плохо сплю. Просила звонить днем. Ты звонишь ночью. Пиши письма.
— Но ты не отвечаешь.
— Не о чем писать.
— Всегда было о чем.
— В давно прошедшие времена.
Наталья сдувает сигаретный пепел, откидывается на подушку, лежит изнеможенная.
Г о л о с и з т р у б к и. Натали, куда ты делась?
Касьянов распахивает дверь кабины. Сиденье с выстрельным звуком хлопает о стену.
— Тина, исчезла слышимость.
Телефонистка высовывается в оконце.
— Слышимость идеальная: даже доносит, как она курит.
Касьянов закрывает дверь кабины.
— Наташенька, скажи хоть, какие новости?
Наталья наклоняется к трубке, лежащей на стуле.
— Слышимость, которую ты имеешь в виду, есть. Самые существенные новости те же: за мной ухаживает Валентин Георгиевич. Намерения серьезные.
— Ты куришь?
— У тебя восхитительный нюх!
— Ты передай подполковнику: я сочувствую, что от него сбежала жена. И предупреди: я тоже офицер и способен защищать свою честь.
— Интересно, каким образом?
— С помощью оружия. Холодного или огнестрельного.
— И на дуэль ты способен?! Восторг!
Наталья пристукнула трубку к рычажкам телефонного аппарата.
Опять Касьянов выскочил из кабины, умоляющим тоном крикнул:
— Тина, помогите! Скажите ей... что со мной творится.
На стуле возле Натальи долго и лихорадочно звонил телефон. Наконец-то она взяла трубку, но безмолвствовала.
И снова Тина уловила ее дыхание.
— Наташенька, я телефонистка. Мужчины не заслуживают веры. Но ваш муж, он изметался.
Наталью тронуло вмешательство телефонистки.
— Спасибо, девушка. Только напрасно вы принимаете мою самозащиту за жестокость.
— Ага... — растерянно догадалась Тина и строго взглянула на Касьянова.
Касьянов посмотрел на нее с укором: как она может судить, не зная истины?