Небо сияет белизной. Я гляжу в зенит и не нахожу там жаворонка. Очень, наверно, высоко? А может, мешает сосредоточенно всматриваться петляющий вокруг меня Ситчиков? Кажется, хочет о чем-то спросить?
Я продолжаю искать жаворонка и говорю:
— Спрашивайте, Виктор.
Сама тут же отмечаю, что жаворонок, судя по каскадному теньканью, набирает безудержную певческую силу. И когда у меня создается впечатление, что он поднялся в звуковой зенит, дальше уж не забраться, он, действительно, перестает тянуться вверх, зато вниз обрушивается сеево звонов, которое я могу передать лишь таким образом: вытряхивают, вытряхивают из мешков серебряные колокольчики, сыплются, сыплются они к теплой земле.
— Чего молчите, Виктор? Спрашивайте.
— Я жду вас.
— Причина?
— Дела.
— Послушайте жаворонка.
— Так наслушался, что обслушался.
— Однако, Виктор, я скажу о кузнецах: истинные герои.
— Мы за героев, которые могли бы слушать жаворонков.
— Восхитительно! Вы нравитесь мне.
— Последнее лично для меня не имеет значения. Если вы приветствуете наше дело, буду польщен.
— Ох и нуда вы, товарищ организатор.
— Не желаю нравиться вообще и в частности женскому полу, вплоть до вас.
— Ну уж, ну уж.
Ситчиков обижен, хотя и снисходительно усмехнулся. К Антону Готовцеву — тот появился из ворот кузнечного — он ринулся, точно к избавителю, и я слыхала, как он сказал:
— Я разочаровал столичную знаменитость и, представь себе, устал от нее.
— Боюсь, что завтра ты жить без нее не сможешь.
Ситчиков не ответил Готовцеву, но хрупанье окалины под мокасинами отражало в себе его возмущение.
5Даже серьезная сочинительница, увы, п о к у п а е т с я на лесть, произнесенную с очевидным намерением. Да, именно лесть с очевидным намерением услышалась мне в словах Готовцева о том, что-де завтра Ситчиков не сможет жить без меня.
Конечно, это было косвенное извинение за вчерашние телефонные звонки, за будорагу, устроенную гостинице. Ну и, понятно, это был намек, вероятней всего безответственный, что завтрашний Ситчиков Ситчиковым, а сам-то он уже сегодня жить без меня не может.
Мне бы повернуть Готовцева обратно за его дерзость, а я молчала, шагая к навалам железобетонных конструкций, куда сел жаворонок, и не только молчала — улыбалась и не умела укротить своей улыбчивости. Я напомнила себе о достоинстве женщины и представительницы центральной печати, но изменить своего состояния не смогла.
Было мгновение, в чем неловко сознаваться, когда я чуть не повернулась, чтобы кинуться навстречу Готовцеву, который быстро шагал за мной. В это мгновение случился в моих чувствах взрыв такой страстности, что если бы я не погасила его, то сшибла бы Готовцева и он перепугался бы.
Жаворонок подпустил нас близко, запел на взлете, медленно восходил в высоту, трепетали перышки над горлом.
— Чего я сделал, собственно?
Готовцев тоже наблюдал жаворонка. Его вопрос был обращен как бы в небо.
— Погромче. У бога профессиональная глухота.
— Михаил Архангел мечет гром и молнии. Он оглох. Сам-то господь бог носит наушники из облаков, как только появились авиация и зенитки. По-дружески, собственно, хотелось тебя увидеть.
— У бога в друзьях. Ничего себе! Вот бы хоть проскочить в подруги к жене какого-нибудь республиканского замминистра.
— Инк, не придуривайся. Я вел себя настырно, однако ничего...
— Ничего?! Маршал Тош, ты разучился каяться. Все чаще убеждаюсь: раскаяние — свойство молодости.
— Я вел себя так, как ты девушкой.
— Сравнил.
— Я преувеличил, собственно... Вел себя я менее дерзко, чем ты в упомянутые времена.
— Я любила тебя.
— Положим, ты любила только себя, а пуще любила завихривать вокруг себя парней.
— Но большое чувство было к тебе одному.
— Тогда чем ты можешь объяснить?.. Помнишь, я приехал в Ленинград? Ты даже не вышла ко мне. Беатриса... ее сострадание удержало меня на свете.
— Не могла тебе простить.
— Я женился после твоего замужества.
— Почему ты не соперничал с Володькой Бубновым?
— Не принимал всерьез. Тсля-Тсля... И еще: дружеское самопожертвование в пользу Марата. Он был и остается первым среди нас.
— Для тебя первый. Марата я не любила. Но ты не всегда отступал в тень.