— Еще что вас не устраивает?
— Поди, повернете против? Классового сознания не углядите?
— Полноте, Анна Полуэктовна. Вы ищете, сомневаетесь, протестуете. Моя задача понять вас и то, что происходит в штамповочном цеху да и вообще на заводе. Злого умысла в ваших словах не усматриваю.
— Раз так... Врачиха музыку вводит, жена директора. Сама по себе умница, миловидна. Знакомы?
— Сегодня познакомилась.
— Не Наталья, давно б я выдрала радио из наушников. Но есть опаска. Вдруг она выполняет задание отдела труда и зарплаты? У нее характер. Сделает хронометраж, и вздуют норму. Эту-то выполняешь до искр в глазах.
— Напрасно беспокоитесь. Она исследует на себе и на вас влияние музыки в условиях работы. Потом, исходя из своего опыта, из вашего и еще чьего-то, составит определенные музыкальные программы. Считается, по опыту французов и американцев, что функциональная музыка, то есть музыка, подобранная для конкретной работы, защищает человека от пагубных звуковых воздействий производственной среды, а также поддерживает равновесие в мире его настроений.
— Наталья втолковывала... Вот что смущает, товарищ корреспондент. Она делит смену на моменты. Час с начала смены — момент врабатываемости. Пфу, слово-то какое: легче рыбью кость глотать. Полчаса после перерыва — снова этот момент. Я, грит, подбираю бравую, вроде того, музыку, чтоб сократить момент вра... Вы, мол, приходите к прессам, другой раз по-настоящему не проснувшись, без настроения: ребенок уросил, муж сердился... Работаете вяло, без охоты. Музыка бодрость придаст, взвеселит, дело станет спориться. Настроение что? Ускорение чувств. Космическому кораблю дают ускорение — ему кстати: на орбиту быстрей выскочит, в невесомость. Нас-то, живых людей, зачем ускорять? Натурально наши чувства должны развиваться. Музыка, выходит, как погонялка: хворостина или кнут. Кнут, хоть музыкальный, но он кнут.
— Тонкое соображение, Анна Полуэктовна. Такая опасность может таиться в музыке. Я передам ваше соображение Наталье. Поверьте, она исходит из соображений человечности.
— Легко доверяетесь, Инна Андреевна.
— Наследственная черта.
— Простофили мы: уши развесим, губы отклячим.
— Доверчивость, Анна Полуэктовна, лучше подозрительности.
— Эге, нет. Ко мне с подозрением, а я распахиваться должна? Меня обводят вокруг пальца, я осторожности не соблюдай? Фигушку!
— Мне?
— Вам-то с чего?
По лестнице спускался Ситчиков. Рымарева забеспокоилась. Ей хотелось улизнуть, но, вероятно, удерживала недосказанность.
Когда до нас с нею Ситчикову оставался только лестничный марш, она попросила не ссылаться на нее. Я кивнула, и она юркнула за дверь.
3Ситчиков держал в руках наушники-противошумы, прикрепленные к пластинчатой дужке; из нагрудного кармана, который, казалось, был оттопырен пачкой сигарет, тянулись синие проводнички.
— Правдоискательница Рымарева, — сказал Ситчиков. В его голосе прочитывалось удовлетворение тем, что она правдоискательница. Однако я решила прозондировать, действительно ли он доброжелателен к правдоискательству Рымаревой.