— Не вижу связи с притворством.
— Не тогда ли в тебе раскуклилась притворщица?
— Ты позорник, Маршал Тош.
Я хлопнула трубку на держатели, но Антон тут же позвонил, и я оскорбленно ответила:
— Проси прощения.
— Не собираюсь.
— Был скромником, превратился в экстремиста.
— Я подыхаю от любви, Инка.
— Неужто ко мне?
— К тебе, Инка.
— Зоология.
— Любовь без...
— Зато зоология обходится без любви.
— Обвинение не ко мне. Я наследую деревенскую мораль.
— Все мы родом из деревни.
— Твоя-то генеалогия, наверно, не меньше двух столетий городская?
— Третье столетие город разлагает мою мораль.
— Никто не любит правды, даже писатели.
Лязгнул металл о металл, и разговор закончился.
5Вставать незачем. Простыня еще влажная. Зной убавился: туча распласталась над городом. В номер вдувается ветер. И все-таки я почему-то встаю, надеваю халатик. Не исключено, что Антон наблюдает за окном гостиницы. Я осторожненько посматриваю вниз. Асфальт площади как сажей натерт. На цветниках, забранных в гранитные рамки, пошатываются ирисы. Прогулочный люд покинул площадь: гроза подступает. Хотя гром кипит далеко, его звуки напоминают бурление воды в кастрюле, кажется, что скоро он будет тут и сменит домашнюю котловую степенность на дикий норов горной реки. Вместо раскатов грома внезапно раздаются сигналы автомобиля. Словно кольца, бросаемые цирковым жонглером в сторону трибун, они взмывают высоко-высоко и подобно тем же кольцам, накренясь, соскальзывают по острой орбите к месту взлета.
Перегибаюсь через подоконник. Подле гостиницы нет машин, кроме «Жигулей» гранатового цвета. Неужто сигналит Готовцев? Так и есть — он. Вынырнул из автомобиля, распростер по кузову руки, страдальчески глядит вверх.
Я закрылась шторой. Антон не заметил меня. Посыпались выкрики из распахнутых окон:
— Псина ты эдакий!
— Глухомань, а тоже нема спокою.
— Давай пиляй отсюда!
— Налакаются и бьют арбузы.
— Во хмелю что хошь намелю.
Над входом в гостиницу был задранный железобетонный козырек с заломленными краями. Из-под него вышагнул швейцар-бородач, прокрутил кулаками глазницы, как бы выдавливая из глаз остатки сна. Спускаясь к автомобилю, фукнул в пластмассовый свисток, запылившийся в кармане.
— Кого, паря, возишь?
— Итс э сикрит.
— А, секретаря! Сел на персональный мотор, дак наберись терпения. Хозяин отблагодарит. Погодь, дак у тебя не «Волга» и без желтых фонарей. Че ж ты обманываешь?
— Слушать надо.
— Я слушаю, аж барабанные перепонки свербят. Секретаря, сказал, возишь.
— Глохнете вы, папаша.
— Помоложе тебя. Борода, как у попов, для сана.
— Давно из деревни?
— Городской, Правда, целину осваивал.
— Вот почему вы разговариваете моментами в стиле а ля пейзанин.
6Антон сел за руль. Швейцар рьяно дунул в свисток. Верещание обозначилось в иссиза-синем воздухе над площадью белым звуковым пунктиром. Это верещание да, может, то, что Антон все еще сердился, что я не позволила ему подняться в номер, заставило его рывком тронуться с места, а затем слишком лихо тормознуть на развороте. Автомобиль занесло к шоссейному канту; когда он замер, как жук, которого напугали, опять полетели в небо кольцеобразные сигналы.
Швейцар в другой раз приложился к свистку. Теперь трели, выдуваемые им, напоминали раздраженное фыркание.
Гостиница загалдела пуще прежнего. Она возмущалась и свистом и сигналами.
— Ничего себе гвалт! — крикнул швейцар вверх. — Граждане гости, зря волнуетесь. Все одно сейчас гром начнет жахать.
Гостиница мигом умиротворилась.
Отвлеченная опекунским голосом швейцара и его покровительственным видом, я вспомнила об Антоне, услыхав чей-то радиоприказ, заполнивший почти опустелую улицу:
— Красные «Жигули», прижмитесь к бровке.
В поле моего зрения мелькнули «Жигули» цвета граната и желто-лиловая автоинспекторская «Волга» с динамиком и мигалкой.
Машины скрылись за крупнопанельной коробкой. По скорости, которую набрала первая из них, можно было догадаться, что Антон не собирается прижиматься к бровке. Как бы строптивость не привела его к печальным последствиям.
ЧТО МЫ ЗНАЕМ О САМИХ СЕБЕ?
Он-то думал, что разбудил меня телефонным звонком из Москвы. Не подозревая того, что я вдосталь набегалась по скверу близ гостиницы, он, чтобы подскульнуть надо мной: ты, дескать, дрыхала, а я ранняя пташка, — чтобы оправдаться за раннюю побудку, с задорной игривостью сказал:
— Лежень лежит, а счастье бежит.
— Счастье пускай бежит, лишь бы горе обегало.
— Инна, без горя я не испытал бы истинного счастья.