Но установка готова, может великолепно действовать, хотя и называется опытной, и кадровых перемен не избежать.
«Искателевцы» обратились к главному инженеру Мезенцеву. Он медлил с ответом, потом посоветовал «заморозить» литейную машину на неопределенное время. Позже он вызвал к себе Лалевича и посоветовал ее разобрать. Лалевич не внял совету. Мезенцев выразил гневливое удивление.
Он вынудил Лалевича доложить о происходящем директору «Двигателя» Тузлукареву.
Тузлукареву было все известно, но он делал вид, что находится в неведении. Завод вытягивал план. Двигатели, производимые им, судя по данным отраслевой статистики, выходили из строя не чаще, чем двигатели других заводов. К тому, что при этом гибли люди, он не оставался безразличен, но и не одобрял душевных мук тех своих подчиненных, которые страдали комплексом вины. Машинная цивилизация — убыстрение движения, а убыстрение движения увеличивает вероятность катастроф и трагических случайностей.
Тузлукарев считал, что улучшать качество «лотосов», да и других отливок, можно и при теперешней технологии. Как и главный инженер, он представлял себе, что установка «Лотос», узаконь он ее, взорвет изнутри удобный уклад заводской жизни и потребует огромных перемен. Года три придется вкалывать буквально без передышки, чтобы технологические новшества приобрели привычную стабильность.
Хочу заметить, что дальше мне тесно оставаться в пределах Натальиных рассказов, поэтому я обогащу их подробностями, которые отложились в моей памяти, благодаря общению с людьми, причастными к несуразной и странной (может, не такой уж несуразной и странной?) истории установки «Лотос». Да, я все меньше удивляюсь таким историям, а также подобным хозяйственным и руководящим ситуациям: горько, но они приживаются у нас и все чаще заставляют думать о катастрофах.
ТРЕТЬЕ СЦЕНАРНОЕ ВКЛЮЧЕНИЕ СЛОМ
Сверкает и жужжит листва тополей.
Заводское старинное здание — кирпичная кладка цвета черноватой вишни.
Коридор. На стенах копоть и пыль.
Глазок в стальной двери.
Касьянов заглядывает в глазок.
За стальным столом, перед пустыми рядами стальных скамеек, сидит Лалевич.
Касьянов входит в помещение, садится на ближнюю к столу скамейку. Так и не подняв головы, Лалевич говорит ему (в тоне полная отрешенность):
— Я сложил с себя обязанности начальника цеха.
— И все ж я к вам, товарищ Лалевич.
— Зачем?
— Мне предложили ваше место.
Лалевич поднимает удивленные глаза.
— Когда-нибудь вы задумывались, — спрашивает он, — как маленький кусочек планеты становится метеоритом?
— Вы к чему?
— Я уже ни к чему. Имя-отчество?
— Марат Денисович.
— Фамилия?
— Касьянов. Член партии. Имел взыскание. Служил в Советской Армии. Бывал за границей. Женат. Не судился.
— Здоровье?
— Масло коровье.
— Серьезно.
— Было.
— Самостоятельность?
— Слишком самостоятельный.
— Образование?
— Высшее и разное. Кандидат технических наук.
— Цех принимать не советую.
— Почему вы отказались от должности?
— Поднялся из формовщиков и возвращаюсь в формовщики.
— Уходите на рабочее место?! Не потянете.
— Не потяну, значит, протяну.
— У вас, по моим сведениям, передовой цех?
— Искусство делать план. Не обещаю, Марат Денисович, что вы тоже сумеете делать план.
К тому же вишневому зданию идут трое рабочих. Коренником на полкорпуса впереди двух других шагает бригадир слесарей Кондрат. Погожий день и особое задание, полученное от самого главного инженера Мезенцева, настроили его на торжественный лад.
— Сотворим пустыню Кара-Кум! — кричит он, притискивая к бокам своих пристяжных спутников.
Маленький, по-монгольски скуластый, говорит:
— Эх, завалиться бы сейчас в тень, придавить минуток шестьсот.
Третий — юноша с длинными, до плеч, волосами — спрашивает коренника:
— Кондрат, он как сказал: разобрать литейную установку или сломать?
— Сотворим пустыню Кара-Кум.
— Я слыхал, будто бы эта установка уникальная.
— Бей, круши, не давай опомниться.
Разливщики Булейко и Самохин несут ковш с дюралюминием. Булейко заметил, что Кондрат присоединяет шланг пневматического молотка, к воздухопроводу. Самохин сердится, что Булейко сбавил поступь.