– Ты поговори мне еще, старая карга, – угрожающе прикрикнул Глад, но добавил, усмехнувшись: – Под охраной, как княгиня, поедешь.
Он выглянул в окошко и позвал:
– Эй, кто там?
На его окрик прибежали служивые. Их было трое, и они, как и Глад, были одеты в одежды черного цвета, что указывало на принадлежность ко двору князя Альмагира. Забежав в избу, воины вытянулись, ожидая приказания.
– Взять ее! – скомандовал Глад.
Повторять дважды не пришлось. С видом людей, застоявшихся без дела и привыкших беспрекословно подчиняться, троица стала выталкивать старуху из избушки:
– Иди давай, бабка. Поторапливайся.
– Бабушка, – вскрикнула было Зорянка, но Димка, предчувствуя, что в избушке ничего хорошего не произойдет, успел зажать девочке рот.
– Тихо! – прошептал Димка.
– Смотрите! – ужаснулся Саша, заглядывая в щелку.
А в это время служивые с завидным усердием выполняли приказ своего командира, подгоняя бабушку к выходу:
– Шагай, шагай.
– Погоди, Глад, – вырвалась бабушка. – Дозволь свои травки взять.
– Бабушка, – прошептала Зорянка.
Глад задумался: «Стара стала, что сделает?» И, дав добро, вышел во двор.
– Пусть берет все, что ей надобно.
Ягинда, окинув взглядом свою маленькую избушку, вздохнула: «Не думала, не гадала, что вот так покину свою избу». Потом взяла у печки посох и, словно случайно, стукнула им об пол, но сразу услышала голос «храбрецов»:
– Эй, старая, не балуй.
Один из них подошел и выхватил старушечий посох из ее рук.
– Лучше дай это сюда.
Зорянка насторожилась: бабушка что-то хочет сказать. Но Ягинда просто подошла к лавке, взяла корзинку с травами, которые еще недавно девочка принесла из леса, и вышла.
Солнце клонилось к закату. В лесу на удивление стояла тишина, будто лесные звери знали, что пришла беда. Ягинду затолкали в клетку, запряженную четверкой лошадей. Не глядя в глаза старухе, Глад лично повернул ключ в замке.
– Лес все помнит, – прохрипела Ягинда, – он отомстит.
Глад отвернулся. Подобные приказы всегда давались ему с трудом, однако служба есть служба. Он воин, а не палач, но он присягал на верность князю и его семье.
Внезапно его охватила злость. Злость на самого себя, на обстоятельства, даже на эту проклятую старуху. Он резко обернулся и, махнув рукой на избушку, приказал:
– Сжечь! Все сжечь!
– Да вы что ж удумали! У старухи последнее отобрать?! Не дам…
Ягинда ко многому была готова, только не к тому, что Глад способен был лишить ее крыши над головой. Она кинулась к двери своего «тарантаса», но было поздно. Крепкие засовы намертво заточили ее в плену, не давая возможности вырваться. Оставалось только одно – с отчаянием наблюдать, как языки пламени обнимут со всех сторон ее дом. Танцуя в безудержном танце, они быстро превратят в пепел родное жилище.
Избушку быстро обложили сеном – за ним даже не пришлось далеко ходить, оно сушилось здесь же, на поляне. Все те же расторопные служивые аккуратно растрепали его охапки со всех четырех сторон, не пропустив ни единого участка старых накренившихся бревен. Откуда-то, как по волшебству, появился зажженный факел. Остался всего один миг, всего одно мгновение, и от старухиной избушки ничего не останется. Бойкие рубаки поднесли огонь к стенам. Они уже были готовы спалить дотла это убогое жилье, но замерли в нерешительности: поджигать?
Ягинда взвыла, издав вопль раненого зверя.
– Вы что, не слышали? Выполнять! – заорал на них Глад.
Горя желанием показать свое усердие, служивые кинулись исполнять приказ. «Все равно скоро все закончится, и мы уберемся с этого дурного места, – решили они. – Служба есть служба!»
Но Глад не оценил их рвение. «Болваны, – выругался он про себя и отвернулся. – Прости, старая, служба!» Избушка загорелась сразу со всех сторон. Пламя врывалось в окна и уничтожало все на своем пути. Сиротливо затрещали бревна, призывая хозяйку: «Спаси!»
«Только бы не разрыдаться, – думала Ягинда. – Только бы не разрыдаться!» Она пыталась сдержать слезы, а они текли по обветренным щекам. Ее дом, ее избушка… Ягинда плакала.
Языки ненасытного пламени облизывали избу со всех сторон. Они старались поскорее сожрать свою жертву всю и целиком. Яркий огонь уже вздымался под самые верхушки деревьев, возвещая разлетающимися искрами: «Мое! Все мое!» Ягинда вцепилась в прутья своей клетки, до крови раздирая руки. Она сверлила глазами расторопную троицу, но на их лицах было одно сплошное равнодушие.
– Не впервой службу служите? – злобно поинтересовалась она, а в ответ услышала: