В такие минуты время кажется нескончаемым и тянется дольше обычного. Любава прислушивалась к малейшему стуку, к малейшему шороху. Всякий раз, подходя ближе к окну, надеялась разглядеть знакомую фигуру. Она слышала, как где-то вдалеке лаяли две собаки, передразнивая друг друга, как уже через мгновение вся округа залилась злобными собачьими перебранками. Затем кто-то выругался, тщетно пытаясь утихомирить распоясавшуюся свору, и только ворвавшийся в собачью грызню волчий вой установил, наконец, тишину.
– Где ты, сынок? – шептала Любава.
Она снова подошла к окну и осторожно выглянула на улицу.
– Ну где же ты, сынок?
Любава вглядывалась в ночную тьму, надеясь разглядеть силуэт родного сына, но темнота крепко хранила свои тайны, отвечая безмолвием…
Первые лучи солнца уже пробивались сквозь еще ночное небо. Снова залаяли собаки, а соседский петух возвестил о скором утре.
Дверь отворилась неожиданно, напугав ее тяжелым скрипом, и она наконец увидела сына. Израненный, он стоял на пороге и тихо звал ее:
– Матушка… Матушка…
Любава вскрикнула:
– Сынок!..
Она кинулась к нему на помощь, но Белогор лишь посмотрел на мать отрешенным взглядом и упал на лавку. Любава заметалась по избе, хватала рушники, воду, все, чем можно облегчить боль и смазать раны. Почувствовав, как мать протерла его лицо и руки, смыв кровь, и освежила тело прохладной водой, Белогор застонал:
– Матушка…
– Сынок… Да как же так?
Любава заплакала, но, глянув в его полные боли глаза, тихонько осела: «Сынок…»
Она смотрела на израненное тело единственного сына, и ее материнское сердце разрывалось от тревоги и жалости. Весь в кровоподтеках и ссадинах, ее красавец беззащитно лежал, молча уставившись в одну точку.
«У какого ж это зверя рука поднялась на мое любимое чадо? Не иначе Зырян-душегуб приказал… Управы на него нет! Угораздило ж тебя, сынок. Вон сколько девок в округе… Сынок… Сынок…»
Она давно прознала, где пропадает вечерами Белогор. Предупреждала его, что не отдаст Зырян за него свою дочь, но тот и слышать не хотел. «Да разве ж человек в силах приказать своему сердцу?» – ответил он ей однажды, и Любава смирилась… Белогор лежал на лавке, уставившись в потолок, но его мысли были далеко. Он больше ничего не хотел. Не осталось ни чувств, ни желаний. Казалось, что сама жизнь не хочет дольше задерживаться в этом уставшем теле и оставляет его в покое, к которому он так стремится. «Зырян никогда не отдаст мне Зимаву. Никогда». Он смотрел в потолок и видел ясные любимые глаза. Со временем они стали глубокими, как бездонные озера, в которых Белогор уже давно утопал. Зимава тянула к нему руки и звала: «Белогор… Белогор…»
Белогор пришел в себя и застонал: «Где я?» Он смотрел на стены родного дома и, несмотря на то что здесь за последнее время ничего не изменилось, не узнавал его: перед глазами все вокруг было слишком расплывчатым и размытым. Юноша попытался вспомнить, как он здесь оказался, но в памяти была лишь пустота.
Он повернул голову и увидел мать, хлопочущую возле печки.
– Матушка. Пить.
Любава набрала в ковш воды и подбежала к сыну:
– Пей, сынок, пей.
Белогор с жадностью выпил.
– Матушка…
Белогор попытался подняться, но его тело сдавила нестерпимая боль. Он ощущал себя слабым и бессильным, а затем почувствовал, как откуда-то сверху на него спускается темнота.
Началась горячка. Тело кидало то в жар, то в холод. Белогор бредил и все время звал Зимаву. Ему грезилось, что они бегут по весеннему лугу, что он рвет для нее цветы, а солнце играет своими лучами в ее волосах. Зимава звала его по имени и улыбалась: «Белогор… Белогор…» Они были счастливы. Ее смех затмевал все звуки вокруг, даже птиц и тех не было слышно. Только ее голос: «Белогор… Белогор… Белогор… Белогор».
Любава плакала. Она не отходила от сына вот уже вторые сутки. Смазывала раны целебными мазями и все ждала, когда он очнется.
– Мама… Больно. Не нужно. Ничего не нужно, – застонал едва пришедший в себя юноша, разглядев ее сквозь пелену бреда. Ему так не хотелось возвращаться туда, где больше он и Зимава никогда не будут вместе. Он ощущал пустоту и горечь в сердце, понимая, что все, что было когда-то особенным и прекрасным, навсегда останется в прошлом и уже никогда не повторится. Осознание этого было для него невыносимым. Зырян наверняка спрячет ее подальше, а потом выдаст замуж за какого-нибудь денежного сундука вроде него самого. Куда ему, сыну кузнеца, тягаться с богатеями. Эта мысль гнала его прочь. Белогор отвернулся и шагнул в темноту… Он больше ничего не видел. Один мрак, из которого его воспаленный разум пытался найти выход. Темнота окружила со всех сторон. Исчезли и луг, и Зимава, и даже Зырян куда-то пропал…