А Виктория Анатольевна, учительница физкультуры! Эхо её голоса разносилось по всему залу, заставляя нас, и без того мёрзнущих в футболках с коротким рукавом, дрожать ещё больше. Кто ещё, кроме неё, мог накричать на перепуганную девочку, которой в голову прилетел мяч, или выставить двойки тем, кого не было на уроке по болезни? О, несправедливость преследовала нас повсюду, – во взрослой жизни не будет легко!
Была ещё географичка Елена Анатольевна, на уроках рассказывавшая самые дикие истории и как-то пытавшаяся угостить нас немытым крыжовником (к счастью, у нас она вела всего один год). Был информатик Василий Николаевич, которому было наплевать, чем мы занимаемся на уроках, – однажды, когда он вышел, мальчишки чуть не разнесли кабинет, катаясь на компьютерных креслах. Был риторик... но о нём следует рассказать отдельно.
Если всё вышеперечисленно кажется вам набором подростковых обид – значит, так оно и есть. Оправдывая себя, могу сказать только, что я не так сильно страдала от этих «учителей», как другие. Я училась добросовестно, не пропускала уроки кроме как по болезни, вела себя тише воды ниже травы, и мне везло.
Зачем я рассказываю вам о плохих учителях? Чтобы вы поняли, что испытывали наши ребята по отношению к Олесе. «Она счастливая, ей не надо ходить в школу, её не унижают перед всем классом, а когда над ней смеются, она не понимает этого и ей тоже весело». Вы скажете, безумие – завидовать умственно отсталой девочке? Так сказала бы и я, но многие наши были другого мнения. Они хотели заставить её испытать боль и унижение, и то, что начиналось как безобидная шутка, очень быстро превратилось в травлю зверя. Вот только зверь не понимал, что его травят, и не пытался убежать.
Риторика в тот день была последним уроком, и многие из нас откровенно скучали. Константин Михайлович, широкоплечий брюнет ростом под два метра, учил нас жизни, рассказывал занимательные, по его мнению, истории, лишь изредка вспоминая, что должен обучать нас искусству говорения. Он общался на том же языке, что и большинство наших ребят, и нравился им за это. Их веселили смелые суждения и шутки на грани приличия, а моменты, когда он выходил из себя и со всего маху бил линейкой по столу, заставляли вздрагивать в каком-то весёлом ужасе. В тот день он был в ударе. Обведя класс своими тёмными глазами, поблёскивавшими из-под очков, Константин Михайлович произнёс:
– Хотите тест на испорченность?
– Даа! – нестройным хором отозвался класс.
– Какой орган человеческого тела способен увеличиваться в пять раз?
Не знаю, какого эффекта он хотел добиться. Если абсолютной тишины, то у него получилось. Правда, ненадолго. Я как раз успела вспомнить фразу «Каждый воспринимает мир в меру своей испорченности». Видимо, все наши ребята, включая меня, были очень испорченными людьми.
Потом нерешительно прозвучал первый вариант ответа – от Максима:
– Мозг?
Константин Михайлович покачал головой, с явным удовольствием наблюдая за нашими задумчивыми лицами.
– Желудок? – это было очень логичное предположение, если учитывать, что его сделал Артём.
– Не-а.
– Лёгкое? – вскинулась Яна.
– Одно? А второе не увеличивается? – Константин Михайлович ехидно усмехнулся.
– Ах да... – она сникла.
– Кишечник? – подал голос Дима.
– Нет.
– Сердце? – подняла руку наша активистка Юля.
– Печень? – одновременно с ней предположила Юля-рокерша.
– Не-а. Не сердце и не печень.
– Мозг? – запоздало крикнул кто-то с задних парт.
– Было уже! Нет, не мозг.
Гул голосов постепенно нарастал – всё выше, выше, докатился до критической точки, рассыпался и затих. Вариантов больше не осталось, и Артём спросил, заискивающе заглядывая в глаза риторику:
– Ну скажите, что это?
– Язык! – торжествующе объявил Константин Михайлович.