– «Колобок»? «Репку?» «Царевну-лягушку?» – спросил Артём, и мне послышались в его голосе нотки издёвки.
– Да. И ещё про Щелкунчика, и про пять сестёр, и про Вирьаву – царицу леса, и про песню Эльби, – она заговорила ещё медленнее, стараясь безошибочно произнести трудные названия.
– Ух ты! Я таких даже и не слышала! – восхитилась Юля.
– Я могу дать почитать, хочешь? – робко предложила Олеся и тронула Юлю за рукав. – У меня дома есть.
– Ой нет, пожалуй, мне времени не хватит, – засмеялась Юлия. – У меня ведь ещё уроки.
Для Олеси слово «уроки», видимо, обозначало что-то суперстрашное и сверхсекретное, – она отступила и посмотрела на Юлю, как мне показалось, с почтением. Впрочем, улавливать настроение нашей подруги по выражению её лица, почти всегда бездумно улыбавшегося, было занятием сложным, и я, возможно, часто выдавала желаемое за действительное.
Олеся обвела всю нашу компанию взглядом и наткнулась на Марину – та в гордом одиночестве сидела на скамейке, поплотнее запахнув куртку и всё ещё переживая из-за истории с ключами. Может, Олеся и не понимала всего происходящего вокруг неё, не понимала даже многообразия и сложности запутанной паутины человеческих отношений, но она была чуткой и остро ощущала чужие эмоции – особенно отрицательные. Поэтому нет ничего удивительного в том, что она подошла к Марине, присела рядом и заглянула ей в глаза.
– Что с тобой? Ты плакала?
– Ничего, – Марина из печальной Алёнушки вновь превратилась в ледяную деву и отвернулась, поджав тонкие губы.
– Её один человек обидел, – отозвался Максим, и Олеся живо повернулась к нему.
– Кто?
– Учитель один, из нашей школы.
– А зачем? – на ясном лице Олеси появилась тревога. – Он же учитель, учителя же хорошие и добрые, мне мама рассказывала...
Артём на этих словах опять заржал, кое-кто из девочек захихикал, но Олеся не обратила на них внимания – она пристально вглядывалась в Максима, и мне даже почудился проблеск разумной мысли в её глазах. Она действительно пыталась понять – как это так могут существовать плохие учителя, обижающие учеников?
– Она болтала на уроке, – Максим, как и все мы, с интересом наблюдал за Олесей. Её брови, широкие и тёмные, поднялись высоко вверх, а взгляд снова опустел, – сказанное было явно за гранью её понимания.
– Ну пусть... Пусть она извинится, скажет, что больше так не будет. А он пусть тоже извинится и больше не будет её обижать, – с убийственной серьёзностью произнесла Олеся. В этих словах не было ни капли лжи или сомнения – она и правда верила, что нашла хороший и простой выход из положения, и теперь радостно улыбалась, глядя на нас.
А мы... нет, не «мы», потому что я больше не относилась к «их» числу. Именно в этот момент я особо остро и ярко ощутила свою несхожесть со всей компанией, увидела лежащую между нами пропасть и поняла, что никогда у меня не было с «ними» ничего общего. Я быстро посмотрела на Вадима, наши глаза встретились, – и я поняла, что он испытывает в точности то же, что и я.
И тут я окончательно влюбилась.
А «они» смеялись, – звонко и громко, как лошади, визгливо и подхихикивающе, как стая гиен, их забавлял дурацкий, на их взгляд, ответ Олеси, её лицо, с которого ещё не сошла улыбка, но оно уже печально вытянулось, сгорбленная фигура Марины и слёзы отчаяния, блестящие в её глазах. Марина не смеялась, но она была не с «нами» и не с «ними» – она была сама по себе, одинокая и разозлённая. Она что-то прошептала, и я отчётливо прочитала по губам одно-единственное слово.
«Дура».
Потом смех немного утих, Олеся успокоилась, а Марина лёгким незаметным движением вытерла глаза и «надела» свою привычную улыбку – тонкую и фальшивую, не затрагивающую глаз, остававшихся пустыми и холодными. Повернувшись к Олесе, она ласково осведомилась:
– А почему ты ходишь в такой куртке?
Олеся захлопала ресницами – вопрос её явно ошеломил. Она помолчала, ощупывая свою одежду, и наконец нерешительно ответила:
– Она тёплая... И зелёная. Я люблю зелёный.
– Как? – Марина изобразила величайшее изумление. – Но разве ты не знаешь, что ходить в таких куртках сейчас не модно и не стильно? Болотный цвет уже вышел из моды, сменившись... – она немого помолчала, раздумывая, – цветом раздавленной клюквы. Вот как у меня, – Марина указала на свою ярко-розовую куртку.
Вряд ли Олеся поняла хотя бы половину сказанного, но она совершенно ясно ощутила неприязненно-насмешливый тон и вся сжалась, как будто её окатили ледяной водой. Глаза её с испугом смотрели на нас, точно ожидая поддержки, но все молчали. У кого-то из наш... из «них» на лицах даже промелькнули улыбки.
– И шапка. Сейчас же неприлично ходить без шапки! – безжалостно продолжала Марина. Олеся сжалась ещё больше, словно пытаясь стать незаметной, и пролепетала: