– Да как ты не понимаешь! – в отчаянии закричала я. – Они над тобой смеются! Они над тобой издеваются, Олеся, а ты не понимаешь!
– Да! – на помощь мне пришёл Вадим. – Никита тебе и зажигалку подсунул, и кости стащил, а ты всё прощаешь!
Олеся снова затравленно огляделась, наткнулась взглядом на Вадима и вдруг замерла. Я никогда до этого не видела, чтобы человек так преображался за какие-то пару секунд. Только что была испуганная, ничего не соображающая, с пустыми глазами – и тут лицо осветилось улыбкой – той самой, широкой, обнажающей дёсны, глаза засияли, спина выпрямилась, и на миг Олеся превратилась в самого нормального человека.
Или мне так показалось. Потому что затем она сделала то, что нормальным никак не назовёшь – продолжая улыбаться, шагнула к Вадиму, раскинула руки, – совсем как тогда, на качелях! – крепко-крепко обняла его (ей не пришлось наклоняться, потому что они было примерно одного роста) и сказала так просто, как будто они были знакомы уже несколько лет:
– Я тебя люблю.
Среди «них» как будто бомба взорвалась. Это даже смехом назвать нельзя – истерический ржач с подвизгиваниями и похрюкиваниями, лай стаи голодных гиен, стон, переходящий в полузадушенный хрип, – всё, что угодно, но только не привычный здоровый смех! «Их» лица внезапно показались мне ужасными карикатурами – неестественно оскаленные пасти, вытаращенные или сощуренные глаза, покрасневшая кожа, пальцы, зажимающие рты... «Они» сгибались пополам, фыркали и хохотали, Олеся всё ещё сжимала в объятиях ошарашенного Вадима, который даже не пытался высвободиться, а я прижалась к стене, испытывая только одно желание: убежать как можно дальше.
«Они» смеялись не только над Олесей, – «они» смеялись и над Вадимом, и надо мной. Многие знали, что я влюблена в Вадима, – я не скрывала этого, в отличие от других девчонок, делающих из своей любви вселенскую тайну. Но признание Олеси ставило меня на одну доску с ней – если мы влюблены в одного и того же парня, значит, мы с ней и в чём-то другом похожи? Я, отличница и гордость школы, которую мама называет красавицей, с натуральными густыми бровями и длинными чёрными ресницами, и умственно отсталая девочка, которая даже глаза накрасить не в состоянии? Именно тогда я впервые в жизни испытала настоящую ревность.
А сейчас я испытываю к себе глубочайшее отвращение. Я намного хуже «их» – «они», по крайней мере, не ведали, что творили. Но я, всегда считавшая себя лучше других, всерьёз ревновала к больной девочке, при этом прекрасно осознавая всю мерзость ситуации!
Если бы я тогда могла телепортироваться из заброшенного дома, я бы сделала это, если бы ноги послушались меня, я бы сбежала, – но колени подгибались, и я осталась стоять в темноте стены. Помню, тогда мне пришло в голову, что было бы неплохо появиться настоящему привидению – в фильмах они всегда возникают именно в такие моменты.
Но привидение не появилось. Зато очнувшийся Вадим тряхнул головой, крепко взял Олесю, послушную, будто тряпичная кукла, за руку и повёл за собой прочь из комнаты. Меня они оба не заметили, точно я вдруг стала невидимкой. Зато их прекрасно видела компания – и уж каких только предположений они не выдвинули! Под льющиеся вслед маты и пошлости я выскользнула из комнаты и пустилась вслед за Вадимом и Олесей.
Не знаю, как я не заблудилась в лабиринте тёмных комнат, – должно быть, мой ангел-хранитель именно в этот миг решил вспомнить обо мне. Как бы то ни было, я благополучно выбралась на улицу, под серый и мелкий противный дождь, и увидела Вадима – он стоял у дальнего подъезда и что-то сердито объяснял Олесе. Та вся вжалась в стену, побледнела, а круги туши растеклись и теперь стекали по щекам – казалось, что девочка плачет чёрными слезами, и это выглядело по-настоящему жутко.
– Да пойми ты, для них это просто игра! Они тебя не любят! – горячо втолковывал Вадим, размахивая руками. – Не ходи больше к ним, не дружи с ними. И меня не ищи, не надо.
– Я не понимаю, – Олеся трясла головой, и мокрые пряди били её по лицу. – Почему ты мне это говоришь? Почему они смеялись?
– Потому что они плохие! – брякнул он.
– Нет, я не верю, – она упрямо замотала головой. – Они не могут быть плохими, они все хорошие, это я плохая... Скажи, ты меня любишь? Ты меня лечил, ты меня защищал, значит, ты меня любишь! Скажи, любишь?
Она по-щенячьи заглядывала ему в глаза, и Вадим не выдержал.
– Да люблю я тебя, люблю! Сама же видишь!
Олеся от этих слов вновь просветлела и заулыбалась своей обычной идиотской улыбкой. А меня как будто вдавило в стену чем-то тяжёлым. Я не могла ни пошевелиться, ни заговорить, – только прижималась к мокрому кирпичу, дрожала от холода и пыталась ни о чём не думать. В голове очень вовремя всплыла фраза знаменитой Скарлетт О’Хара – «Подумаю об этом завтра». А романтическая сцена между тем приближалась к нелогическому завершению.