Олеся, вопреки всем стереотипам, не стала целовать Вадима. Она откинулась назад, достала из кармана зеркальце, взглянула на себя и засмеялась:
– Смотри, я на гепарда похожа!
– На гепарда? – Вадим, как и я, ожидал чего угодно, но только не этого.
– Я видела гепарда на картинке. У него на мордочке как будто чёрные слёзы, – Олеся осторожно провела пальцами по щекам, размазывая тушь. – Теперь я гепард. Девочка-гепард.
– Ты не гепард, – устало вздохнул Вадим. – Ты действительно малахольная. Обещай хотя бы, что больше не будешь к ним приходить, хорошо?
– Ага, – Олеся кивнула, протянула Вадиму руку, и они вместе зашагали прочь. Я смотрела на два удалявшихся силуэта, пока дождь окончательно не скрыл их, а потом развернулась и бегом пустилась домой. Грязь хлюпала и чавкала под ногами, дождь заливал глаза, в сгущавшихся сумерках появлялось всё больше теней, а я бежала и, несмотря ни на что, пыталась подавить судорожный истерический смех.
8. Влюблённая
Не знаю, как я в тот вечер добралась до дома – видимо, мой ангел-хранитель всё же захотел извиниться за долгие годы своего отсутствия или летаргического сна и незримо сопровождал меня всю дорогу. Не помню, плакала ли я, но слёзы, если они и были, успешно смыл дождь. В квартиру я зашла очень тихо, быстро разулась, повесила мокрую куртку сушиться, а сама отправилась в горячий душ. Развесить вымокшую одежду, согреться под тёплой водой, выпить обжигающего сладкого чая, успокоиться и забыть о произошедшем – таков был мой план. Надо ли говорить, что он не сработал?
Уже поздней ночью, лёжа в постели под тёплым зимним одеялом, я смотрела в синевато-белый потолок, в мрачное чёрное беззвёздное небо за окном, сдерживала рыдания и думала о словах Вадима. Он сказал, что любит Олесю, только чтобы отвязаться от неё? Или (нет, это невозможно!) он действительно к ней что-то чувствует? Ведь случается так, что совершенно нормальные здоровые люди влюбляются в больных, малахольных, юродивых... Сначала жалеют, по извечной русской привычке жалеть «несчастненьких», а потом эта жалость переходит в нечто большее. Разве я сама не полюбила Вадима в том числе и за его болезненность? За то, что его приходилось защищать?
Но ведь он не мог предпочесть мне Олесю, правда же? Только если... Господи, он ведь и не знает, что я люблю его! Кажется, я никогда не говорила этого вслух, по крайней мере, при нём. Конечно, в школе я почти всё время нахожусь рядом с ним, мы ходим друг к другу в гости, иногда гуляем вместе, помогаем друг другу с домашними заданиями, но ведь Вадим может считать всё это обычной дружбой. Мальчики такие недогадливые, они совсем не понимают намёков!
«Значит, я должна поговорить с ним. Завтра же позвоню Вадиму... или, лучше, назначу встречу. Решено, так и поступлю», – подумала я и после этой мысли смогла уснуть более-менее спокойно.
***
На следующий день я уже пришла в себя и прокляла вчерашнюю чувствительность и слезливость. «У Яны вон мама умерла, а она не плачет, а ты из-за ерунды разнюнилась! Тебе сейчас не из-за Вадима надо переживать, а думать об Олесе – как защитить её от этих идиотов!» Тем не менее, я всё-таки позвонила Вадиму.
Вадим на мой звонок ответил не сразу, но встретиться согласился – благо, мы жили достаточно недалеко друг от друга, а погода была неплохая. Под «неплохой погодой» я подразумеваю отсутствие дождя – ветер был, и довольно сильный, из-за чего мне пришлось надеть красную шапку, вечно сползающую на глаза, и тёплую красную куртку – та, в которой я ходила вчера, ещё не высохла.
Небо было сплошь затянуто серыми тучами, голые деревья, простиравшие к небу сучья, выглядели угрожающе, фонтан в парке не работал, и людей было очень мало, – последнее, впрочем, меня устраивало. Никогда не любила столпотворений. В ожидании Вадима я бродила туда-сюда, разглядывая надписи, выложенные когда-то давно камешками в асфальте. В основном это были женские имена: «Таня», «Люба», «Лена», «Ира», один раз попалось «Amigo». Ветер жалобно стонал в кронах деревьев, гонял по асфальту пустые пакетики и банки. Сцена в самый раз для трагической развязки какого-нибудь русского детективного фильма.
Вадим появился минут через пятнадцать после моего прихода в парк – в тёмной куртке и шапке, серьёзный и настороженный, словно чуял какой-то подвох. Здороваясь, он как-то странно кивнул, как будто ему что-то давило на шею. Я не стала тянуть и сразу брякнула: