А что стало со всеми нами, спросите вы? Что мы думали об Олесе?
После того, как первая волна допросов немного утихла, и мы поняли, что серьёзное наказание никому не грозит, имя «Олеся», как и слово «малахольная», стало среди нас чем-то вроде табу. Никто, будь то очевидцы произошедшего или другие ученики, даже учителя, не заговаривал об этом. Нам всем было слишком больно и стыдно вспоминать случившееся.
Долгое время я могла только догадываться, какие чувства испытывают «они», – мы не разговаривали, не переписывались и вообще вели себя, как совершенно чужие люди. В следующий и последний раз имя Олеси неожиданно вспыхнуло перед самым новым годом. Заканчивалась вторая четверть, подводились итоги, за окном мёл снег, а мы в ставшей уже привычной тишине собирались домой. Внезапно Максим быстро вскинул голову, с какой-то невыразимой болью взглянул на улицу и произнёс – только сейчас я понимаю, каких трудов ему стоило сдерживать слёзы:
– Ребят, она ведь святая была.
Никто не спросил, о ком речь, – всем и так всё было понятно.
– Мы убили святую, – продолжил Максим, осознанно или неосознанно цитируя английского солдата, из тех, что сожгли Жанну д’Арк. – Мы все над ней смеялись, а она ведь была лучше нас. В сто раз лучше!
Настя громко всхлипнула и припала к плечу Марины – та, сама с мокрыми глазами, погладила её по плечу. В глазах Даши слёз не было, но она стояла, покаянно опустив голову, и конец шарфа, зажатого в её руке, стелился по полу.
– По морде бы врезал, – хрипло сказал Артём.
– Кому? – сквозь рыдания спросила Настя.
– Себе. И Никите, – добавил он, немного подумав.
– Она ведь ни разу никого не обидела, – с каким-то отчаянием заговорил Влад. – Помните, как она нам всем руки пожимала? А как Настю обняла? А косички помните?
– Влад, не трави душу! – простонала Юлия, тщетно пытаясь вытереть лицо шарфом.
– Сволочи мы, – произнёс в наступившей тишине Дима. – Я не про всех говорю, но мы, мальчишки, последние... – его голос дрогнул и сорвался.
– Кроме Вадима, – почти прошептала вторая Юля, прижимаясь к сидящей рядом Ане. – Он единственный её защищал, а мы его так...
Мне было что ответить на это. Вадим был не единственный, я тоже старалась помочь Олесе. Но я вспомнила свою «помощь» – и стыдливо опустила голову.
– И главное, она всех прощала, – сдавленно, как будто у неё болело горло, сказала Аня. – Мы над ней так издевались, а она ни разу не разозлилась, не пожаловалась никому. Она ведь могла, она же всё помнила. Но прощала. Почему?
Это «почему?» прозвучало в полнейшей тишине и отозвалось тонким жалобным эхом под школьными сводами. Никто не ответил – потому что отвечать было нечего, потому что не знали, не понимали, не видели... А я отвернулась, быстро-быстро моргая, чтобы смахнуть слёзы, и уставилась в белоснежную вьюгу за окном.
Я знала ответ.
Потому что Олеся была святая. Потому что она появилась здесь, чтобы стать примером для всех нас, чтобы все мы стали хоть чуточку лучше, добрее, светлее. И наша вина в том, что мы не смогли, не разглядели, не узнали... Мы уничтожили её и лишь потом сообразили, что наделали. Но теперь ничего не сделать, не исправить, – разве что бежать на заметённую снегом могилу Олеси и по часу молиться, на коленях просить прощения, как это – я знала! – делает Вадим. Но мы же сейчас все атеисты...
Но у нас оставалась надежда.
Если мы запомним хоть что-то из того, чему нас, сама того не ведая, научила Олеся, и пронесём это через жизнь – а жизнь у нас впереди длинная – то Олеся умерла не напрасно.
И в тот день, глядя в снежную круговерть за окном и стирая рукавом слёзы, я прошептала – одними губами, чтобы никто не слышал – никто, кроме неё:
– Я сделаю, что смогу, Олеся. Я обещаю. Когда я стану постарше, то напишу книгу, чтобы тебя помнили. Ты слышишь?
И на миг в вое ветра и стуке мокрых комьев снега в стекло мне послышался звонкий и беззаботный смех нашей малахольной.
Нашей святой.