– Не хочу, – Максим тряхнул головой, отбрасывая упавшую на лицо прядь волос. – Она потешная, и с ней не скучно. Правда, ребята?
И ни у кого из нас, даже у Вадима, не хватило ума возразить что-нибудь.
3. Добрая
С того самого дня и началась наша дружба с Олесей. Хотя, пожалуй, называть это дружбой неправильно – настоящие друзья не придумывают мерзких шуток, чтобы унизить друг друга, не смеются над слабостями своих товарищей и не стремятся причинить им боли. По крайней мере, таковы друзья в моём понимании – возможно, многие из нашей компании не согласны с этим.
Поначалу шутки ребят носили вполне безобидный характер, и Олеся звонко смеялась вместе с нами над словами Артёма или Максима. Так получилось, что основными заводилами были мальчишки – девочки оставались сторонними наблюдательницами. Может быть, причиной этому извечное женское сострадание к больным и «юродивым», может быть, обычное равнодушие, – Олеся не отличалась ни красотой, ни умом, поэтому не вызывала зависти или восхищения. Правда сейчас, вспоминая прошедшее, я понимаю, что никто из нас не мог бы отнестись к Олесе равнодушно – даже если бы очень хотел.
После уроков, если было не очень поздно, и не лил дождь, мы собирались всей компанией и отправлялись в поход по знакомым местам, болтая обо всём и ни о чём. Далеко не каждый день нам встречалась Олеся, но никого это особо не беспокоило – мы умели находить развлечения и без неё. Или нам так казалось – потому что вскоре я обнаружила, что все разговоры ребят так или иначе сводятся к странной девочке. Если её самой не было с нами, то должны были существовать хоть мысли о ней, и очень скоро это правило вышло за рамки прогулок и стало касаться учебных дней.
Помнится, мы сидели на уроке алгебры. Людмила Павловна, математичка и по совместительству классный руководитель восьмого «А», не без оснований прозванная нашими острословами «людоедкой», вышла из класса, предварительно загрузив нас огромным количеством примеров. Я усердно строчила в тетради, краем уха прислушиваясь к разговору Димы и Юли-активистки, сидевших позади. Яна, бывшая тогда моей соседкой по парте, развернулась к ним.
– О чём базарите?
– Про Олесю, – Юлин ответ был ожидаемым. – Я спросила у Димки, кто её родители.
– Да я толком не знаю, – замялся тот. – Мать вроде врачом работает, а отец... То ли бизнес у него, то ли ещё что.
– Богатые, значит? – хмыкнула Яна. – Чего ж они дочь вылечить не могут?
– Ну, Ян, ты даёшь, – возмущённо сказала Юля. – Это же врождённое, и оно не лечится. Она же с рождения такая, да, Дим?
– Да я особо не расспрашивал, – протянул тот. – Кажется, да. У меня мама с папой об этом говорили. Помню, мама сказала, что ей со мной повезло. Она меня поздно родила, ей уже за тридцать было.
– Значит, Олесю мама тоже поздно родила? – поинтересовалась Юля.
– Ну откуда я знаю? – Димка перешёл в наступление. – Если тебе так интересно, сама у её родителей и спроси!
– Вот ещё! – она фыркнула. Продолжить разговор не получилось, так как в класс вошла Людмила Павловна и выдала свою обычную фразу:
– А вы двое уже всё сделали, раз сидите и болтаете? – и вызвала Юлю к доске.
Раз уж зашла речь о Людмиле Павловне, то я хочу сделать лирическое отступление и пропеть хвалебный гимн всем учителям. Хотя, пожалуй, не всем. Только тем, про которых Максим однажды метко сказал, что они «готовят нас ко всем ужасам взрослой жизни». Он был прав: после таких учителей нас вряд ли что-нибудь могло испугать.
Например, та же Людмила Павловна. Весь наш класс поражался: почему женщина, так ненавидящая детей, пошла в педагогику? Она одинаково громко кричала и на пятиклашек, едва вкусивших сложности учёбы, и на здоровенных лбов из десятого-одиннадцатого класса, многие из которых были раза в два выше её. Эта женщина могла бы стать героиней анекдотов: именно она сначала предлагала задавать вопросы тем, кто чего-то не понял, а потом обрушивалась на смельчаков с грозным: «Как ты можешь этого не помнить? Иди обратно в пятый класс!» Именно она утверждала, что в её «А» классе идеальные дети, хотя, как мы позднее узнали, их она тоже не щадила. При малейшей ошибке она вспыхивала, взрывалась, повышала голос, и неудивительно, что весь класс возненавидел её. Максим с Артёмом строили планы по нахождению квартиры Людмилы Павловны и завариванию двери в неё (разумеется, дальше планов дело не пошло). А для меня слова «алгебра» и «геометрия» навсегда связаны с этой полнеющей и стареющей женщиной с крашеными волосами и громким, заставляющим дрожать голосом.
Ничуть не лучше была и единственная на всю школу биологичка Вера Николаевна. Немолодая, грузная, с коротко стрижеными чёрными волосами и большим носом, она была похожа на ворону. По-хорошему, Вере Николаевне давно пора было на пенсию, но она продолжала работать в школе, и ученики страдали от её старческой рассеянности и забывчивости. Она часто требовала с нас задание, якобы заданное на предыдущем уроке, и никто не мог убедить её в том, что задания не существовало. Она часто устраивала контрольные и проверочные, о которых не предупреждала заранее, – что ж, хорошая подготовка к взрослой жизни! А несправедливые обвинения, придирки буквально ни к чему и однажды брошенная в лицо тетрадь стали почти нормой, – привыкайте, детки, ко взрослой жизни! Родители одной из двух наших Лиз пытались жаловаться, но в результате на голову бедной Лизы (почти по Карамзину!) свалилось ещё больше двоек и придирок.