Четвертое ядро ударило в верх башни и брызнуло веером каменных осколков.
Пятое ядро, упав, заметалось по бастиону: катаясь по земле, оно кончило тем, что ударило в сложенные у одной из пушек пирамидкой ядра и тут затихло.
— Теперь пять бомб — это будет серьезней! — хмурясь, сказал Истомин.
Бастион едва успел послать англичанам еще один залп, как сигнальщик крикнул:
— Бомба!
Матросы разбежались от орудий под защиту вала и пали на землю.
— Наша! — прибавил сигнальщик.
Бомба ударила по ту сторону вала и взорвалась, не причинив никакого вреда.
Вторая бомба упала посредине бастиона и несколько секунд шипела, брызжа красными искрами, потом затихла и погасла.
— Сдохлась! — крикнул кто-то из матросов.
— Бомба! Наша! — предупредил сигнальщик через несколько мгновений.
Этим коротким перерывом воспользовались матросы у орудий, чтобы сделать кое-что для подготовки нового залпа, и опять по крику сигнальщика притаились. Бомба взорвалась на бастионе в то самое мгновение, как упала; со звоном и визгом полетели осколки. Вонючий дым растаял.
— Благополучно! — крикнул сигнальщик, оглянув бастион после разрыва.
Никто не был ранен.
Четвертая бомба ранила осколком в левую руку одного из пушкарей. Направляясь на перевязочный пункт позади кургана, отмеченный красным флагом на шесте, матрос прошел мимо адмирала, придерживая перебитую руку правой рукой, и смотрел на нее, как смотрит мать, баюкая ребенка. Матрос морщился и жалобно улыбался.
Пятая бомба подкатилась к средней пушке и привалилась к ее лафету. Она грозила при взрыве разбить его и вывести пушку из строя. Комендор этого орудия проворно подбежал к бомбе, с усилием поднял ее и кинул в ушат, где мочили банники.
— Померши! — крикнул он товарищам.
Матросы кинулись к своим орудиям, и с бастиона Малахова кургана грянул ответный залп.
— Вы не принюхались, Владимир Алексеевич, когда взорвалась бомба? — сказал Истомин. — Они начиняют бомбы каким-то особенным порохом.
— Да, пожалуй, запах необычный. Пожалуй, это порох Рюденберга. Имейте в виду — он опасен при обращении. Погашенную бомбу нельзя бросать — может взорваться, и разряжать надо осторожно. Вы скажите своим молодцам: я вижу, они очень беспечны.
Английская батарея продолжала размеренно стрелять. Малахов курган отвечал. На курган не упало больше ни одного снаряда: то были очереди, назначенные рейду и Корабельной слободке.
— Держитесь! — сказал Корнилов. — Важно выдержать нынешний день. Штурма сегодня не будет...
— Штурм?! — воскликнул Истомин. — Штурм если будет, то на правом фланге...
Сигнальщик, прицелясь зрительной трубой куда-то в сторону от английской батареи, кричал, маня Истомина правой рукой:
— Владимир Иванович, подьте сюда!
— Он что-то увидал особенное. Я сейчас вернусь! — кинул на бегу Истомин.
— Мы пойдем. Прощайте...
Истомин склонился над трубой. Сигнальщик что-то ему докладывал, указывая направо.
— Ну, пойдем! — обратился к флаг-офицеру Корнилов.
Они направились к правому флангу батареи, где оставили лошадей на скате.
— Пушка! Наша! — донеслось им вслед.
Жандр услышал странный мягкий звук, похожий на всплеск весла. Корнилов охнул и упал.
— Вас ранило?! — воскликнул Жандр, склонясь к адмиралу.
— Хуже! Это конец, — прошептал Корнилов.
Правая пола сюртука адмирала, втиснутая в живот, чернела от проступающей крови.
Ядро, ранившее Корнилова, тихо катилось вниз по скату, подпрыгивая на камнях, и успокоилось в яме.
На крик Жандра сбежались офицеры и матросы. Корнилов, превозмогая боль, сказал:
— Хорошо умирать, когда совесть спокойна! Отстаивайте Севастополь... Я счастлив, что умираю за отечество...
Явились носильщики-арестанты с черными бубновыми тузами, нашитыми на спинах суконных бушлатов. Они разостлали носилки (две палки с полотном меж ними) около Корнилова.
Видя, что не решаются его поднять, боясь причинить боль, Корнилов сам с мучительным стоном перевалился на полотно носилок через разбитое бедро.
Арестанты взялись за палки, подняли и понесли Корнилова ногами вперед под гору, в Морской госпиталь.
Жандр шел рядом и торопил арестантов.
Задний носильщик заметил, что по брезенту стекает струйкой кровь и попадает в правый сапог переднего носильщика.
— Митрий, подымай свой конец выше, — сказал арестант товарищу, — тебе в сапог льет.