— О! — воскликнул пораженный мыслью собеседника Тотлебен. — Я вас понимаю вполне, милый друг!
— Я целовал мертвого и плакал. Да, не стыжусь: плакал. Друг и товарищ — это одно-с, а Севастополь потерял незаменимого начальника — это иное дело-с!
Тотлебен сделал движение рукой в сторону Нахимова, которое должно было означать: «Вы, вы у нас остались». Вслух инженер-полковник сказал:
— Вам нужно себя беречь, Павел Степанович...
— Вздор-с! Что я?! А Корнилов был необходимым связующим звеном между армией и флотом, между Севастополем и Петербургом, вот что поймите-с! Меншиков адмирал и генерал-адъютант. И Корнилов адмирал и генерал-адъютант. Меншиков его еще мог терпеть, а я для него «боцман» и «матросский батька», не больше-с!
— К вам перейдет командование по праву. Светлейший не посягнет на вашу власть... Это было бы верхом глупости.
— В том-то и беда-с! Он мне не станет советовать и приказывать, это хорошо-с, но и моего совета не послушает. А это худо-с! Между армией и флотом легла пропасть. Представьте себе, я был у него, чтобы доложить о нашем несчастье. Докладываю, а он молчит и что-то нюхает из флакона. Так я и откланялся, удостоенный только легкой иронической улыбки. Я спросил Таубе: «Что это такое? Что он нюхает?» — «А! — ответил мне лейб-медик не без улыбки. — Это новое лекарство, полученное сегодня с фельдъегерем от государя». Извольте-с видеть: золотой раствор, золото в трехмиллионном разведении. Гомеопатическое лекарство. Очень помогает от уныния. Унылого меланхолика превращает в пылкого сангвиника: человек готов на самоубийство, а нанюхается — и пойдет плясать трепака-с!
— У светлейшего скептический ум! Может ли он верить в такой вздор?!
— Вздор? Конечно-с! Но эти люди иронического склада легко поддаются всяким вздорным влияниям. И не верит и сам знает, что вздор, а нанюхается — и пойдет куролесить.
— Да, это самый слабый пункт нашей обороны, — согласился Тотлебен.
— Слабый пункт выше и дальше: в Петербурге, в Зимнем дворце. Государь все еще пишет светлейшему: «Не унывай, Меншиков!»
— Вероятно, он нюхает в Петербурге то же лекарство?
— Возможно-с. И он подает оттуда, за две тысячи верст пути, советы. Шесть дней туда, шесть дней назад — две почти недели. Не есть ли это глупость — руководить так войной?..
— Да-с, — протянул Тотлебен, — неумно!
— Больше-с: подло! Вы считаете: мы сегодня победили. Согласен. Но «они» вдруг начнут куролесить и все испортят... «Они» могут погубить армию, флот, Севастополь — Россию...
Тотлебен промолчал и тронул коня. Всадники поднялись на Малахов курган. Матросы встретили их криками, покрыв раскатами «ура» медные голоса оркестра.
Усталь сморила Анну; она повалилась на постель и уснула не раздеваясь. Хоня вернулась из госпиталя, и сестры упросили ее не ложиться спать, посторожить дом, пока они «сбегают на минутку» на курган — надо узнать, что сталось со Стрёмой, да и Веня пропал.
На кургане работы уже кончались, когда туда пришли сестры. Матросы, арестанты и народ занимались уборкой мусора, щебня, заравнивали ямы, вырытые снарядами, и утаптывали землю. Около подметенных пушечных платформ артиллеристы аккуратно укладывали в пирамиды ядра.
То место, где упал раненый Корнилов, кто-то догадался отметить крестом, сложенным из мелких ядер. Тщательно вычищенную покатую площадку все обходили стороной. Ее успели посыпать песком. Кругом стоял народ. Люди тихо говорили, глядя на эту отметину, о разных случаях минувшего дня.
Поодаль от этого места, у подножия башни, на скамейке лицом к месяцу сидел Нахимов. По бокам его сидели Истомин и Тотлебен. Они отдыхали, перекидываясь изредка словами.
Музыка кончилась. Оркестранты построились по два в ряд. Капельмейстер скомандовал: «Шагом марш!» Музыканты, поблескивая трубами при свете месяца, пошли с батареи. Арестанты гасили в песке факелы, которыми светили музыкантам.
— Стой! Кто идет? — раздался внезапно тревожный оклик сигнальщика.
— Матрос! — ответил голос из-за вала.
Народ кинулся к банкету, где стоял сигнальщик. На гребне вала появилось три человека, за ними четвертый, чем-то нагруженный.
Из толпы послышались крики и смех. Народ двинулся к тому месту, где сидели на скамье адмиралы и инженер-полковник. Перед скамьей толпа остановилась.