Дьякон машет погасшим кадилом, ходит с длинной, в полтора аршина, свечой, погашенной ветром, вокруг покатого столика с иконой и кланяется попу; поп тоже ходит вокруг и кланяется дьякону.
Оба поют на разные голоса:
— «Правило веры и образ кротости, воздержание учителю, явися стаду твоему...»
— Бомба! — крикнул протяжно сигнальщик с банкета.
— «Ты бо явил смирение высокое, нищетою богатое...»
— Пить полетела! — весело кричит сигнальщик, и все, не исключая дьякона и попа, подняв головы, следят за рыжеватой полоской дыма в высоте, обозначающей полет бомбы к Южной бухте.
Только один Нахимов стоит недвижимо и смотрит все в одну точку пустого неба.
Молебен кончался. Пока он шел, и с Малахова кургана послали в сторону англичан три залпа. Дьякон, поднимаясь на носки, чтобы громче вышло, прокричал «многая лета». И, как будто в ответ дьякону, с батареи Веня услышал звонкий голос мичмана Нефедова-второго:
— Орудия к борту!
Грянул четвертый залп и ревом своим покрыл голоса певчих.
Сквозь гул пушечных раскатов опять из дыма прозвучал голос:
— Бомба! Наша! Жеребец!
Развевая косматую гриву, тяжелая бомба, пущенная продольно, шмякнулась с конским ржанием близ батареи и в то же мгновение разорвалась.
— Носилки! — крикнул тонким голосом сигнальщик.
— Носилки! — откликнулись ближе.
— Есть! — ответили от башни, и два арестанта, бросив на землю цигарки, побежали с носилками на батарею.
Веня забыл все и кинулся вслед за арестантами.
Срываясь с голоса, флаг-капитан Нахимова читал приказ о зачислении месяца службы в Севастополе за год.
Веня вернулся испуганный и бледный и, схватив отца за руку, сказал, задыхаясь:
— Батенька! Нефедова убило! Ты смотри дома не брякни. Маринка с ума сойдет...
— Вот тебе и «многая лета»! — сказал старик Могученко.
Молебен кончился.
— «Аминь!» — пропели певчие дружно и отрывисто.
— «Аминь!» — значит «кончено, баста». Пойдем, сынок, к пирогам!
Дорогой к дому Андрей Могученко шел, не разбирая, где мокро, где сухо, и забрызгал сапоги желтой грязью. Веня едва поспевал за отцом рысцою.
— Батенька! А приказ про меня читали?
— Эна! Самое главное и прозевал. Читали, конечно.
— А что в приказе сказано?
— Царь повелел, чтобы с рождества богородицы время шло в двенадцать раз скорее. Месяц за год. День за час. И ночь за час. Не успел проснуться — спать ложись. А тут и помирать пора... Что ни час, к расчету ближе.
— Как же это месяц за год?
— Очень просто. Все у нас теперь завертится колесом. Ты вот сколько времени не был у меня в штабе? Поглядел бы, что с часами сталось, — минутная стрелка в пять минут полный круг обходит. А кукушка совсем неистовая: и прятаться не поспевает — все время непрерывно кукует! Нет ей покою.
— Все тебе смехи! А говорил, про меня приказ...
Могученко остановился и положил тяжелую руку на плечо сына:
— В кого ты у меня — очень глупый или очень умный? Не пойму, парень. Сколько было тебе лет к рождеству богородицы?
— Девять...
— Сколько с той поры прошло до Николы, по нынешний день?
— Три месяца.
— Ну, сколько тебе по царскому приказу ныне лет?
Веня раскрыл рот, вытянулся, набрал полную грудь воздуху и ответил:
— Двенадцать!
— Ну? Сразу на три вершка вырос!
— Батенька! — в восторге кричал Веня, срывая с плеч шубейку. — Держи ее. Возьми шапку. Давай мне фуражку...
Могученко подхватил шубейку и шапку Вени и нахлобучил сыну на голову свой форменный картуз.
— Ура! Многая лета! — закричал юнга и во всю прыть пустился назад, в гору, на курган.
Андрей Могученко стоял, глядя вслед сыну, и, поглаживая бакенбарды, усмехался.
На кургане сделалось тихо и мирно. Как всегда в полдень, канонада умолкла. Народ после молебна быстро разошелся. Матросы и офицеры укрылись по блиндажам и землянкам завтракать. Только маячили часовые на своих местах да на банкетах дежурили сигнальщики. По случаю праздника работы на кургане не производились. Грачи, черные вороны и галки копались около помойных ямок, сердито отпугивая назойливых воробьев. Солнце жарко пригревало, и кое-где на протянутых веревочках трепались по ветру матросские фуфайки.
Веня направился к Белой башне, где в нижнем этаже в небольшом отсеке, занятом прежде пушкой, находилась канцелярия начальника Малахова кургана.
Круглое окно отсека, откуда раньше смотрела в чистое поле пушка, заделано взятой откуда-то квадратной оконной рамой. Приоткрыв дверь, Веня увидел под окном за столом знакомого дежурного писаря Николая Петровича Нечитайло. На столе перед писарем лежали гусиные перья, чистая бумага, половина луковицы и кусок круто посоленного хлеба. Стояли пустая косушка водки и пустой стакан. Писарь чинил перо. На одном из двух топчанов у стены спал адмирал Истомин, закрыв лицо от света фуражкой.