— Садись, Могученко-четвертый, гостем будешь, — приветствовал Веню шепотом писарь. — Чур, не шуметь! Его превосходительство только-только задремал. Зачем пожаловал?
Веня шепотом и деловито объяснил, что он, по случаю объявленного ныне приказа, пришел оформиться.
— Напишите, дяденька Николай Петрович, приказ о зачислении меня в список на полное довольствие юнгой в тридцать шестой экипаж Черноморского флота и чтобы мне выдали смазные сапоги, шинель с медными пуговицами, с барашковым воротником и зимнюю шапку меховую. Ну, как вон в тридцать девятом экипаже. Мне нынче стукнуло двенадцать лет, по указу его величества.
Нечитайло виду не показал, что удивился просьбе Вени. Заложив очищенное перо за ухо, писарь ответил:
— Правильно! Ежели тебе, Могученко-четвертый, от роду девять лет и три месяца, то на сие число тебе надо считать двенадцать. Полное право имеешь к зачислению в юнги.
— Так напишите, дяденька, приказ! — замирающим шепотом просил Веня.
— Первое: юнги зачисляются не приказом; это очень жирно будет — приказом об юнгах объявлять. Что ты, офицер? Второе: юнги зачисляются дневным распоряжением по команде. Третье: сегодня праздник, а дежурного распоряжения по праздникам не отдается. Четвертое: бывают распоряжения экстренные — оные отдаются и по праздникам и по табельным дням.
— Напишите, дяденька, экстренное. Мне никак нельзя терпеть!
— Допустим, я написал. Но — пятое и главное: кто подпишет?
— Адмирал.
— Что же, будить адмирала ради тебя? И адмиралу надо покой дать!
— Дяденька, я дождусь, пока он проснется.
— Допустим. Есть еще шестое и самоглавнейшее: мне-то какой толк писать тебе зачисление в неприсутственный день да тратить на тебя казенные чернила, песок и бумагу?! Косушка пустая, а закуски вон сколько осталось. Смекни!
Веня смекнул еще раньше, чем Нечитайло начал перечислять свои резоны. Юнга проворно положил на стол перед писарем серебряный гривенник, который уже давно держал в кармане зажатым в кулак, — гривенник, полученный от гардемарина Панфилова за то, что Веня съел осенью на музыке лимон.
Нечитайло и не посмотрел на гривенник, зевнул, сгреб со стола крошки хлеба, а с ними и гривенник ребром правой ладони в подставленную к краю стола горсть, кинул все из горсти в рот и проглотил.
Веня в испуге ахнул.
— Ты... ты гривенник проглотил! — забыв о спящем адмирале, воскликнул Веня. — Ведь помрешь теперь!..
— Смирно! Какой гривенник? Никакого гривенника я и в глаза не видал.
— Да ведь я на стол положил!
— Ахти! Вот беда! Ну, не горюй, юнга, не такой я дурак — гривенники глотать. Вот он...
Нечитайло протянул под нос юнге левую ладонь, и Веня увидел ребрышко гривенника, зажатого между средним и безымянным пальцами матроса.
— Препятствий к зачислению оного Могученко-четвертого в юнги не усматриваю, — важно сказал писарь, смочил перо о язык и вынул пробочку из чернильницы левой рукой, причем гривенник, к удивлению Вени, не выпал.
Обмакнув перо в чернильницу, Нечитайло почистил перо о волосы на голове, сделал рукой в воздухе круг и пал пером на бумагу.
— Не коси глазами в бумагу, не мешай! — проворчал Нечитайло, скрипя пером.
У Вени радостно забилось сердце.
Нечитайло сделал росчерк, присыпал написанное песком и, снимая шапку с гвоздя, сказал:
— Ты сиди смирно, бумагу не трогай, жди, когда адмирал проснется — может, и подпишет, а я по делу...
Нечитайло ушел. Вене очень хочется прочитать, что написал Нечитайло, но, пожалуй, слаще ждать, ничего не зная, когда адмирал проснется.
Чтобы удержаться от соблазна, Веня зажмурил глаза и думал:
«Хоть бы пальнули, что ли, а то он до вечера тут проспит».
Как бы в ответ на желание Вени, вдали ударила пушка, а затем близ башни грохнул разрыв. Оконницы задребезжали. Веня раскрыл глаза.
Истомин, пробужденный грохотом разрыва, сел на топчане, свесив ноги, и, наморщась, сердито посмотрел на юнгу.
— Что это ты?! — гневно спросил Истомин.
— Это не я, а бомба, Владимир Иванович, — ответил, вскочив с места, Веня. — Я не будил вас, лопни мои глазыньки, если вру!
— Я не про то тебя спрашиваю. Зачем ты здесь сидишь?