Покрыв бумагу ладонью, боцман начал говорить:
— В бумаге этой написано и подписано «старший адъютант Леонид Ухтомский», а приказал адмирал Нахимов, чтобы мы, по обычаю, судили, кому возложить знаки, и список упомянутых сообщить его превосходительству начальнику порта и военному губернатору вице-адмиралу Нахимову... Так? Так, — ответил самому себе Антонов. — И, стало быть, прислано на нестроевых три медали, а на строевых три креста. Начнем с нестроевых... Медали три, и нестроевых трое. Так? Так. Каждому по медали. Судить будем?
— Будем! — отозвался откуда-то из угла одинокий голос.
— Будем! — продолжал боцман. — По порядку, как положено, с младшего. Так? Так. Юнга тридцать шестого флотского экипажа Могученко-четвертый!
— Есть! — отозвался, вскочив на ноги, Веня.
— Был в деле провожатым, — заговорил, словно читая по бумаге, боцман. — Привел куда надо. Оружия при себе не имел. Юнге оружие не полагается. Так? Так. Хлопец добрый, разумный. В деле показал себя верным товарищем и не трус!
— Он еще и по-французски говорит! — крикнул кто-то.
Матросы расхохотались.
— Значит, Могученко-четвертый, так и запишем: медаль. Так? Так... Писарь, запиши! — заключил Антонов, хотя никакого писаря не было. — Записал? — Хотя никто ничего и не записывал. — Булавочка есть?
— Есть! — ответил Веня.
Антонов взял со стола медаль и приложил ее к левой стороне груди Вени.
— Ишь ты, как сердце-то стукочет! — удивился Антонов.
Юнга дрожащими пальцами прижал медаль к груди и, с усилием проткнув ленточку булавкой, пришпилил медаль к бушлату.
— Правильно судили, товарищи? — спросил Антонов.
— Правильно.
— Пойдем по порядку дальше. Второй нестроевой — цирюльник батальона Петр Сапронов. Имел при себе сумку с полным причиндалом: бритвы, мыло, спирт, корпию, бинты. Перевязал мичману Завалишину руку. Которых совсем убило, тем определил смерть, чтобы не оставить раненых в руках неприятеля. Так? Так... Где ты, Сапронов.
— Здесь, — невнятно послышалось из угла.
— Так. Так и запишем. Писарь, пиши. Записал? Правильно судили, товарищи?
— Правильно! Правильно!
— Пойдем дальше. Третий нестроевой — Тарас Мокроусенко, шлюпочный мастер.
— Есть! — откликнулся Мокроусенко, встав.
— Вызвался охотником, — скороговоркою чтеца зачастил Антонов. — Оружия при себе не имел, за что не похвалю. Захватил с собой три ерша — а вы, братцы, забыли, за что вас хвалить мне не приходится. Заклепывал пушки. Раз прислана третья медаль — дать надо. Так? Так!.. Писарь, пиши! Записали. Правильно судили?
— Правильно, правильно, правильно!..
Приняв из руки Антонова медаль, Мокроусенко поклонился на три стороны:
— Спасибо, товарищи, спасибо, спасибо... Три кварты обещал, так и будет три кварты.
Матросы зашумели. Веня, пользуясь шумом, шепнул на ухо боцману:
— Дяденька Антонов, ему бы надо крест дать... Он ведь Ольги, моей сестры, жених. Она его без «Георгия» с глаз долой прогонит.
— Это которая Ольга? Та, что меня водой поила?
— Да нет, которая все фыркала.
— А! Кошурка рыжая! Помню! Говоришь, ему крест? Не я сужу — товарищи судят. Спросим товарищей... Помолчите, товарищи, еще пять минут, а там хоть криком изойди.
Говор улегся и смолк.
— Вот что я тебе скажу, Мокроусенко, — обратился боцман к шлюпочному мастеру. — Видать сразу, что ты нестроевой, мастеровой! Кабы был ты правильный матрос, понимал бы, что о квартах зря пустил. Угощение от всех кавалеров будет — это так положено, по случаю общего восторга. Юнги в счет не идут. С юнг не спрашивается! А судим мы не за вино, а по чести, кто достоин! Опять же, три кварты на пятьдесят человек — это выйдет по чайной ложке на брата? Медицинское средство, братец!
Мокроусенко приложил руку к сердцу, прикрыв медаль, которую уже успел приколоть на грудь, и воскликнул:
— Товарищи, дайте слово сказать!..
— Скажи. Дозволим сказать слово... Говори, мастер.
— Товарищи! Насчет того, чтобы три кварты, это я ошибся, винюсь — ошибся, что и говорить. Пустое дело три кварты. Я же, братцы, не о том скажу. Что я нестроевой, мастеровой, так мне медаль?
— Он креста желает!
— Желаю, товарищи, не таю. И так я вам скажу: считаю — того достоин.
— Он отнял руку от сердца. На груди его сверкнула медаль.
— Сердце мое кровь точит, товарищи, не за себя, а за весь мастеровой народ. Чем стоит Севастополь? Штыками? Винтовками? Пушками? Так оно и не так. Вы же, братцы, герои, вы рыцари. Вами город стоит. А перестали кузнецы в доках ковать, перестали литейщики лить, у меня мастера лодки делать, а теперь что? Разобьют у пушки станок — кто сделает новый? Мокроусенко Тарас с мастеровыми. Разбили ложу у штуцера — к кому нести? К тому же мастеру. Колесо у полевой пушки — куда? Идут к кузнецам, к Мокроусенко Тарасу. Да что много говорить: вы люди разумные и сами поймете — Севастополь держится вами, рыцари. Но не одними вами, а и мастеровыми и рабочим народом. Не одним штыком, а и киркой каменщика. Не одними пушками, а и лопатами. А кто храбрее, спрошу я вас, товарищи? Это еще надо разобрать. По моему глупому разуму, меньше надо храбрости, когда на выстрел врага можешь выстрелом ответить. Тебя ударили раз, ты ответишь два. Сердце в ярости зайдется, человек колет, рубит, режет, палит, себя не помня. Это вам сладость и радость. И вина не надо! А мастеровой на месте стоит, долбит, стучит, роет, колет, гнет, строгает, кует и не о том, чтобы биться с кем, думает, а о том, как бы выполнить заданный урок. А бомба с пулей не спрашивают, кого бить: лопата у него в руке или молоток либо ружье. Всех равно поражает смерть...Меня, братцы, наградили, за то и спасибо, и кланяюсь вам, а сердце у меня за весь мастеровой народ болит.