Мокроусенко вздохнул, прижал руку к сердцу, закрыв медаль, уронил голову на грудь и тяжело опустился на скамью.
— Хорошо ты, Мокроусенко, сказал, — похвалил шлюпочного мастера Антонов. — Слышишь — товарищи молчат. Все как один молчат. Кого во флот берут? Вольных матросов, мастеровых, умеющих людей. Я сам до службы у Берда на Гутуевском острове слесарем работал с молодых зубов. Вон, Мокроусенко, рядом с тобой Сумгин сидит — он тебе расскажет, как мы с ним первый пароход на Неве клепали. Первый русский пароход! А вон Перядряга, медник, кубы ковал. А вон Иван Степенный на Васильевском острове паруса кроил. Гляди, Тарас, уже трое — и все с тобой на горе были, все вернулись, все креста достойны. Мы, матросы Черноморского флота, так судим. Кто храбрее? Все храбрые! Кто ловчее? Все ловкие! Все добрые товарищи. Троим кресты даем — это все одинаково, как бы каждому дали крест. Мне креста не полагается, я на горе не был. А уж невидимый знак и я на груди ношу. Тебе отличие — отличие всему Черноморскому флоту. Понял ты это, мастер? А раз ты затронул у нас эту жилку, мы тебе ответим. Не в том сила, храбрый ты или нет, да хоть бы самый храбрый на свете! А в том сила, хотим ли мы тебя за ровню принять, признать тебя за родного человека... Так? Так. И, стало быть, за всех товарищей скажу: жилку ты затронул. Заиграла жилка, и должны мы тебя принять за правильного матроса действующего флота. Правильно я судил, товарищи?
— Правильно! — одним дыханием ответили ему матросы.
— Писарь, пиши! Записали. Стало быть, решили мы, что Мокроусенко Тарас, хоть он и нестроевой, принят за законного матроса, и дать ему долю флотского счастья... Так? Так. Записали. На гору ходило пятьдесят, кроме нестроевых и мичмана. Осталось на горе восемь. Жеребьев сорок два да на Мокроусенко один — итого сорок три жеребья...
Антонов встал с места и, приподняв платок, переложил его с орденами влево. Веня увидел, что под платком лежали приготовленные раньше квадратики, аккуратно нарезанные из бумаги. Боцман отсчитал сорок три квадратика, на трех квадратах Антонов поставил по кресту карандашом. Быстро и ловко скатал бумажки меж ладонями в трубочки — видно, это дело ему было привычно.
Матросы молча смотрели, не отрываясь, на руки Антонова.
— Юнга! Дай твою шапку, ты еще безгрешный!
Веня подставил бескозырку дном вниз, и Антонов бросил в шапку юнги одну за другой маленькие трубочки, вслух считая:
— Сорок три! Так? Так. Юнга, тряси!
Юнга начал трясти шапку, словно сеял через сито муку, и тряс так до конца этой торжественной церемонии.
— Подходите, братишки, по порядку, без суеты, — предложил Антонов.
Никто не решался первым вынимать жребий.
— Пускай Мокроусенко тянет первый, ему невтерпеж! — крикнул кто-то.
— Ни! — кратко ответил шлюпочный мастер.
Веня тряс шапку, заглядывая внутрь, где на дне катались и подпрыгивали трубочки.
— Не тяните, братцы, время. Пора и к чарке да борщу! Начинай хоть ты, Передряга!
Передряга решился, вынул, не глядя в шапку, трубочку, развернул — пустой... После Передряги вытянул жребий Иван Степенный — и тоже пустой. Теперь дело пошло быстрее — каждый торопился испытать счастье и освободиться от досады ожидания. Долго выходили пустые номера — в шапке оставалось семнадцать номеров, когда бывший котельщик с завода Берда достал из шапки первый жребий с крестом.