Праздник пасхи в 1855 году у русских и французов пришелся, что редко бывает, на одно и то же воскресенье. На рассвете после заутрени вся семья Могученко собралась на Камчатском люнете, где Стрёме и Михаилу в этот день пришлось нести ночную вахту. Сама Анна «помолила» кулич, сыр, крашеные яйца — она все еще оставалась верна старой поморской вере и в православной церкви была в первый раз, когда отпевали Хоню.
На люнете прибрались: выкрасили заново орудийные станки, вымыли пушки, вычистили платформы, посыпали площадки песком. Веня еще раз вычистил кирпичом свою медную мортирку и с гордостью показывал ее матери, сестрам и отцу. Анна ахала и удивлялась на Венину пушку, а батенька сказал, что пушку не следует натирать кирпичом: «Это тебе не самовар».
Последним пришли на «Камчатку» Мокроусенки — Ольга и Тарас. Ольга, целуясь троекратно с отцом и матерью, смиренно просила у них прощения за самовольный уход из дому.
Мокроусенко явился на люнет с мешком на спине.
— Никак, Тарас Григорьевич жареного поросенка принес, — догадывалась Маринка.
— Ни! — прищурясь, ответил Тарас. — Не догадалась...
— Ну, окорок ветчины копченой, — предположил Стрёма.
— Ни!
Веня пощупал мешок — в нем было что-то твердое и круглое.
— Знаю, знаю! — воскликнул Веня. — Он принес кавун соленый.
— Ни! Хлопчик, кто ж на свят день соленые кавуны кушает? На то есть великий пост.
— Ну, показывай, чего принес.
Мокроусенко выкатил из мешка большую, пятипудовую бомбу. Все так и ахнули. Бомба горела алой киноварью и зеленой ярью цветов и листьев, вроде тех писанок, которыми в «великий день» обмениваются на Украине.
— Вона не чиненая. Хочу с французом похристосоваться, с праздником поздравить. Три дня трудился, писал... Веня, пойди до батарейного командира, проси дозволенья выпалить.
Веня с радостным визгом понесся к землянке, где жил мичман Панфилов, и вернулся, крича на бегу:
— Можно, можно!
Зарядили пустой писаной бомбой мортиру Михаила Могученко и выпалили.
Через несколько минут с батареи французов раздался ответный выстрел и сигнальщик на «Камчатке» крикнул:
— Бомба! Наша! Берегись!
Женщины в ужасе упали на землю. Бомба с воем упала посреди люнета и взорвалась, разостлав сизый туман вонючего дыма. С визгом брызнули осколки и, шмякаясь, вонзились в землю.
— Благополучно! — возвестил сигнальщик и прибавил: — «Он» шуток не понимает!
— Пойдем-ка, старуха, от греха подальше домой! — предложил Андрей Могученко.
Старики Могученки ушли с «Камчатки» вместе с Маринкой. Ольга с Наташей остались. Грубый ответ французов на поздравление с праздником раззадорил и матросов и мичмана Панфилова. Он, выйдя из землянки, приказал дать залп, но уже не пустыми писанками, а начиненными бомбами.
Французы на залп не ответили. Вообще день прошел на всей линии укреплений сравнительно спокойно. Убитых и раненых насчитали всего сорок человек.
На рассвете в понедельник при порывистом ветре с проливным дождем на французском корабле у входа в Севастопольскую бухту взвилась ракета. По этому сигналу разом загремели все французские батареи, а к ним через час присоединились англичане.
Укрепления Севастополя опоясались огнем ответной канонады. Пять часов подряд севастопольские комендоры состязались с неприятелем и, не уступая в числе выстрелов, поддерживали неумолкаемый огонь. Запасы пороха и снарядов истощились, и был разослан по всем батареям приказ отвечать не более как одним выстрелом на два выстрела противника.
Англичане и французы не жалели пороха и снарядов — пользуясь своей железной дорогой из Балаклавы, они подвезли огромные боевые запасы и выпустили по Севастополю тысячи снарядов. В гуле канонады ухо не различало ни своих, ни неприятельских выстрелов, они слились в неумолкающий оглушительный рев.
Настал вечер — канонада продолжалась и длилась всю ночь. Ядра и бомбы разрушали валы, засыпали рвы, заваливали пушечные амбразуры, вырывали глубокие воронки на площадках бастионов. Больше всего пострадали передовые укрепления левого фланга обороны: Селенгинский и Волынский редуты и Камчатский люнет, превращенные снарядами в бессмысленное, беспорядочное нагромождение земли, камней, туров, досок и бревен.
Ночью, несмотря на то что канонада не прекращалась, севастопольцы принялись исправлять укрепления. На батареи и бастионы под проливным дождем, по скользким тропинкам хлынул весь народ из слободок и из «курлыг», понастроенных севастопольской беднотой в безопасной полосе позади бастионов. К утру солдаты, матросы и народ исправили все укрепления: вместо подбитых орудий на батареи прикатили новые пушки, и к утру Севастополь, как и накануне, по-прежнему грозно отвечал на жестокий вражеский огонь. Пушечный гул не прекращался опять целый день, а к вечеру из окопов неприятеля раздался ружейный огонь, и кое-где под защитой его противник делал попытки атаковать передовую линию русских траншей. Все атаки были отбиты. В ночь ждали общего штурма на полуразрушенные укрепления. Войска стали в ружья. Пушки зарядили картечью. Но противник не решился на штурм, продолжая канонаду.