И так пять дней и пять ночей подряд шла ожесточенная борьба. Четвертый бастион был совершенно разрушен — его пришлось строить заново. Неуверенные атаки пехоты неприятеля отбивали штыками. Войска и рабочие дошли до полного изнеможения. Для пушек не хватало зарядов, что заставило приступить к разделке патронов, над чем трудились детвора и женщины, пересыпая порох в холщовые картузы.
В субботу неприятель взорвал подземную мину, подведенную к выступающему углу Четвертого бастиона. Черный столб от взрыва взлетел к небу, и на бастион обрушились кучи земли и камней. При взрыве этой мины погибло несколько человек из гальванической команды, которые работали в галерее русской контрмины. Среди погибших находился солдат гальванической команды Ручкин. В воскресенье 4 апреля, на Красную горку, канонада с обеих сторон немного утихла. Красная горка — первый день весенних свадеб. По обычаю встречать в этот день восход солнца на холмах, население севастопольских слободок не покинуло после ночных работ бастионов и батарей. Когда солнце, румяное и пышное, поднялось над гребнем холмов, на бастионах послышались радостные крики и песни. Солдатки и дочери матросов водили хороводы на изрытых снарядами площадках бастионов. Там и тут плясали под песни батальонных хоров, под балалайки и рожки.
Наташу со Стрёмой венчали в Никольской церкви на Городской стороне. Никогда в Севастополе не игралось столько свадеб, как на Красную горку 1855 года. Церковь, где недавно отпевали сестрицу Хоню, наполнилась девушками в светлых подвенечных нарядах, молодыми офицерами, армейскими и морскими, в парадных мундирах, солдатами и матросами с Георгиевскими крестами, принаряженными подружками невест и прифранченными дружками женихов. Отцам и матерям быть в церкви при венчании детей обычай запрещал.
После венчания Наташа проводила Стрёму на Камчатский люнет: ему настало время вахтить. Наташа вернулась в отчий дом, оттуда со всей семьей направились в «курлыгу» Стрёмы. Тяжелую тюменскую укладку снесли туда на руках батенька с Тарасом Мокроусенко.
В «курлыге», когда в нее внесли сундук, не могли поместиться все пришедшие. Анна неодобрительно осматривала убранство Наташиного «дворца», сказочно освещенного светом через разноцветное окно.
— А небогат мой второй зятек! — говорила Анна.
На топчане стоял матросский чемоданчик, а под топчаном — пара солдатских сапог. На колке, вбитом в ресщелину между камнями, висела будничная одежда Стрёмы.
Наташа сидела на топчане и улыбалась.
В эту минуту в «курлыгу» вбежал с дико расширенными глазами Веня и, задыхаясь, прокричал:
— Ты, Наталья, не плачь! Он живой! Его пулей в грудь навылет ранило... Он ничего, смеется. «Беги, — говорит, — жене скажи». Его на Павловский мысок понесли...
Наташа сорвала с головы фату, украшенную цветами, не вскрикнув, бросилась вон из «курлыги» и побежала к Павловскому мыску.
Дом Могученко опустел. Стрёма быстро поправился и вернулся в строй. Наташа совсем переселилась в построенный для нее Стрёмой «дворец». Ольга и Тарас больше месяца после Красной горки не показывались на Малахов курган.
Маринка отправилась провожать своего «нареченного», мичмана Нефедова, на поправку. Из дому Маринка захватила только узелок — скрыня Маринки стояла пустая рядом с пустым морским сундуком Хони.
Андрей Могученко навещал Анну не чаще раза в неделю. Веня приходил домой не каждый вечер, иногда с Михаилом — он считался с братом в одной вахте. Анна большую часть дней проводила одна. Чаще всех она виделась с Наташей, приходившей к матери на криницу за водой.
В одиночестве Анна грустила, коротая время за работой и песнями:
Красуйся, красота.
Гуляй, гуляй, воля,
По чистому полю,
Белейся, белота,
По белой березе.
Однажды утром песню Анны оборвал взрыв тяжелой бомбы посреди двора Могученкова дома. В окнах вылетели стекла. С крыши посыпалась черепица.