Нахимов сбросил руку Тотлебена с своего колена, вскочил с места и заходил по комнате.
— Что-с? Что-с? — выкрикивал он, шагая из конца в конец комнаты. — И вы-с? Это вы-с? Вы, вы мне это говорите? — заикаясь, грозно закричал Нахимов, останавливаясь перед постелью Тотлебена.
— Да, это я говорю, хотя знаю, какую причиняю вам боль, дорогой друг... Выслушайте спокойно. Сядьте! Когда человек на ногах, он менее уравновешен... Для вас мост не страшен. Вы им не воспользуетесь для бегства. Вы, моряки, принадлежите больше будущему России, чем ее прошлому. И вам нет замены. Пехоты можно привести в Севастополь еще хоть десять дивизий, а моряков ни одного человека! За девять месяцев из тридцати тысяч матросов списано в расход более двадцати тысяч. Значит, к сентябрю месяцу моряков в Севастополе останется горсть. Надо смотреть прямо в глаза горькой правде.
— Ваш рассудок говорит то же, что мне сердце. Все-таки мне больно-с это слышать от вас, генерал. Нам остается одно — умереть.
Тотлебен ответил на последние слова Нахимова не сразу:
— Для меня ясно одно, Павел Степанович: Севастополь будет держаться, пока держитесь вы. Мое желание — подняться на ноги и стать рядом с вами. Положение вовсе не безнадежно...
— Вы меня хотите утешить? Зачем-с?
— Нам с вами не нужны утешения! Я говорю, что есть надежда. Утопающий хватается за соломинку. Для нас эта соломинка все-таки — крымская армия. Пусть солдаты мечтают о воле — в этом залог их стойкости. Пусть они надеются отчаянным усилием вырваться из бедствия войны — в этом залог их храбрости. Они будут храбро и стойко сражаться... Горчаков, кажется, замышляет повторить Альму. Опять-таки надежда покончить дело одним ударом, дав генеральное сражение. Его нельзя винить — в отчаянном положении игрок идет «ва-банк», чтобы или все проиграть дотла, или выиграть, чем бы ни кончилась игра. Выйти из игры во что бы то ни стало! Выиграть генеральное сражение не мог бы сам Суворов, если бы у него вместо Багратиона был Ноздрев, а вместо Кутузова — Чичиков, мертвые души!
— Где же соломинка?! — нетерпеливо перебил Нахимов. — Дайте мне соломинку!
— Извольте. Вот она. Выиграть генеральное сражение Горчаков не может. Он его даст и проиграет. Пока он не решается. Армия тает от болезней и огня неприятеля. Мы вынуждены держать солдат в ожидании штурма все время под рукой на самой линии укреплений. От этого большой урон. Ясно почему! Как это ни странно покажется спервоначалу, Севастопольская крепость тесна для наших сил, хотя наши силы недостаточны. Это кажется парадоксом! Если на каждой существующей линии укреплений поставить вдвое больше солдат, мы станем вдвое слабее. И, пожалуй, вдвое увеличатся наши потери: гуще цель! Значит, полевая армия, пока она служит резервом для гарнизона крепости, пополняет его убыль, нам нужна. Но мы могли бы ее силами распорядиться лучше, если бы можно было армию заставить работать непрерывно, как работают наши артиллеристы, стрелки и пехота на бастионах. И опять парадокс: для этого надо вытянуть, удлинить линию наших укреплений, хотя с силами, которыми мы распоряжаемся, мы едва можем удерживать и ту длину, которую сейчас защищаем.
— Не вижу соломинки! — воскликнул Нахимов. — Спасайте меня, или я потону в потоке ваших слов! Короче-с!
Не отвечая на насмешливое замечание собеседника, Тотлебен продолжал:
— Армия не может выиграть генеральное сражение. Но силы ее и сейчас достаточны для того, чтобы сбить неприятеля на нашем левом фланге. Усилить артиллерию Малахова кургана и всего левого фланга, вернуть атакой Камчатский люнет, редуты за Килен-балкой, овладеть высотами между нею и Лабораторной балкой, построить ряд новых редутов, лицом направо, и вооружить их — словом, вытянуть линию наших укреплений и заставить полевые войска работать на этой линии — это мы еще можем сделать, и это удвоит наши силы. В общем, то, что говорю я, сходится с мнением инженера-генерала Бухмейера. Значит, тут мы с вами, мой друг, могли бы перекинуть мост в штаб Горчакова. Надеюсь, против такого моста вы не станете возражать?.. Если Горчаков не слушает нас, то послушает нас и Бухмейера, вместе взятых. Вот моя соломинка.
Нахимов поднялся, посмотрел на забинтованную ногу Тотлебена и сказал:
— Вставайте поскорее с постели. Без вас я как без ног. До свиданья, мой друг! Не нужно ли вам чего?
— Благодарю, все есть. Вы меня и так балуете...
Почти месяц после жестокого поражения 6 июня неприятель подкрадывался к Севастополю зигзагами траншейных ходов, чтобы потом повторить штурм с более близкого расстояния. Артиллерийский огонь ослабел, только против Корабельной стороны неприятель выпускал за сутки до тысячи снарядов.