Севастополь отвечал слабо, только чтобы помешать работам неприятеля.
Наступили знойные дни и душные ночи. Вечером отдельные части войск расходились по бастионам с музыкой — такой порядок завел генерал Хрулев. Смена происходила под бодрые звуки полковых оркестров.
Двадцать восьмого июня неприятель с утра начал усиленно бомбардировать Третий бастион. Это беспокоило защитников бастиона — в последние дни неприятельский огонь был сосредоточен на Корабельной стороне, и, казалось, мысль об атаке Третьего бастиона неприятелем на время оставлена. Послали к Нахимову. Он ответил: «А вот я сейчас к вам приеду». И через полчаса он уже явился на бастион и сел на скамью около блиндажа адмирала Панфилова. Его окружили морские и пехотные офицеры. Раздался крик сигнальщика: «Бомба! Наша!» Все, кто был около Нахимова, не исключая его адъютанта Колтовского, бросились в блиндаж. Один Нахимов остался на месте и не двинулся, когда бомба взорвалась и осыпала осколками, камнями и пылью место перед скамьей, где раньше стояли собеседники Нахимова. Выскочив из блиндажа, они увидели, что Нахимов невредим, и кинулись к нему с радостными восклицаниями и упреками, что он не бережет себя.
— Вздор-с! — отрезал Нахимов и продолжал прерванный бомбой разговор.
Сделав распоряжения на Третьем бастионе, Нахимов в сопровождении лейтенанта Колтовского поехал на Малахов курган. Над головами их свистели и жужжали штуцерные пули и с визгом цокали о камни, взбивая пыль. Нахимов не торопил свою смирную лошадку, и Колтовский поневоле следовал по левую руку адмирала трусцой. Колтовский не столько трусил за себя, сколько сердился на адмирала.
— Павел Степанович, позвольте откровенно спросить, — заговорил Колтовский, — как это вы могли усидеть перед бомбой?.. Я прямо как мальчишка скакнул в блиндаж...
— Как мальчишка? В этом-то и суть-с! А я старик! Я просто не успел испугаться. Вот и все-с! Вы, Павлуша, наверное, не забываете позади своих рук? А я возьмусь за ручку, чтоб открыть дверь, открыл, иду, а руку опустить забыл, все еще держусь. Бывало, взглянешь на солнце — и уже через минуту пропало в глазах темное пятно, а теперь оно темнит мне взгляд пять, десять минут. Вот я взглянул на вас, отвернулся — и ваше лицо еще вижу на дороге... Да, недаром-с нам месяц за год считают. Я постарел на десять лет...
Изумленный признанием Нахимова, лейтенант воскликнул:
— А вас считают фаталистом!
— Я этого не понимаю-с! Фаталист презирает опасность, потому что верит в судьбу. А по-моему, человек волен жить и умереть, как он сам хочет.
— Умереть! Вы ищете смерти! Боже мой! — горестно воскликнул Колтовский.
— Опять вздор-с! Зачем искать смерти — она обеспечена каждому. Смешно заботиться о смерти. Я хочу жить, я люблю жить... Разве, Павлуша, не приятно ехать такими молодцами, как мы с вами? Что бы мы ни делали, за что бы ни прятались, чем бы ни укрывались, мы только бы показали слабость характера. Чистый душой и благородный человек всегда будет ожидать смерти спокойно и весело, а трус боится смерти, как трус.
Колтовский ни о чем более не спрашивал. Нахимов замолчал, смотря поверх Малахова кургана в небо, где кружили под белесым облаком орлы.
Нахимов соскочил с коня перед Чертовым мостиком. Матросы окружили Нахимова. Юнга Могученко-четвертый подхватил поводья нахимовского коня и привязал его к бревну коновязи.
Матросы закидали Нахимова вопросами:
— Правда ль, что к французам сам Наполеон приехал? Намедни пришел винтовой корабль — весь флот ему салютовал. Будто на этом корабле Наполеон приехал.
— Верно ль, что мост будут делать через бухту на случай отступления? Значит, Севастополю и флоту конец?
— Тысячу бревен везут, все фуры заняли под лес, а пороху нет. Бомбы где застряли?
Нахимов отвечал:
— Наполеону делать у нас нечего. Да пускай приезжает: сам увидит, что взять Севастополь нельзя ни с моря, ни с суши. Мост будут строить, это верно. Мост нужен нам же — для подвоза боевых припасов и для прохода войск с Северной стороны в город на случай штурма. С порохом и бомбами плоховато. Порох надо беречь. А о том, чтобы бросить Севастополь, и мысли быть не должно. Матросы! Не мне говорить о ваших подвигах. Я с мичманских эполет был постоянным свидетелем ваших трудов и готовности умереть по первому слову. Отстоим Севастополь! И вы доставите мне счастье носить мой флаг на грот-брамстеньге с той же честью, с какой я носил его благодаря вам и под другими клотиками! Смотрите же, друзья, докажем французу, что вы такие молодцы, какими я вас знаю! А за то, что деретесь хорошо, спасибо!