Медленно шла по двору к дому. Еще сто раз увидятся. А если нет? Ведь он на фронт опять… И она, может и такое быть, никогда его не увидит, не услышит его голоса, не ощутит тепла руки. Ну что за игра в самолюбие, когда человек отправляется на фронт?
Она бросилась к углу Малой Бронной и Никитских ворот:
— Игорь!
К Арбату уходил трамвай, уже у Суворовского бульвара. А если он в другую сторону? Мимо Тверского к площади Пушкина тоже катил трамвай.
43
В райком идти поздно. Дома, за своим столом, Аля сидела в каком-то неопределенном настроении: радость и печаль… Отгоняла мысли о недавнем свидании с Игорем, тогда одолевали воспоминания…
Сколько раз ходили вот так же вокруг Кремля, веселые, и говорили, говорили… А сегодня слова куда-то ушли. Он только что узнал сразу о трех смертях, а она не нашла, как лучше было себя держать. Все-таки, наверное, самое лучшее — как есть.
Не постучав — она стала совсем бесцеремонной — вошла Нюрка. Села напротив:
— Сумерничаешь?
Аля неохотно кивнула. Нюрка не увидела, темнота сгущалась быстро. Тогда, придвинувшись, выложила новость.
— Славкины родители Зине телеграмму отбили, чтоб ехали они оба вместе на Север, куда-то к Колыме. Зина волосы на себе рвет, кричит — повешусь… Вера Петровна никак ее не угомонит. Уж чего не надумывали… утром врача Горбатову вызовем, пусть капли успокоительные пропишет. Беда-а…
— С чего они вдруг зовут Зину к себе?
— Так второе дите ждут, известно, нянчить. А Славика… сытнее там, наверное, и кучнее вместе-то.
— Ребенок… — Аля в темноте накинула жакет и побежала в третий номер.
Открыла Вера Петровна, недовольно прошептала:
— Не ко времени ты, Аля, Славика напомнишь, а Зине и так худо. — Аля отстранила ее, прошла в комнату. Взяла лежащую на столе телеграмму. Все точно, зовут к себе, и о ребенке.
— Дай их адрес, — сказала Зине, как могла строго.
— Зачем? — насторожилась Зина, машинально заправляя под платок растрепанные волосы. И тут Нюрка не соврала, рвала волосы Зина себе… Наклонившись поближе, Аля заглянула в глаза Зины, чернеющие провалами, безжизненные. Сказала тихо:
— Пошлю им телеграмму, обо всем. Правда лучше всего.
Прикрыв лицо рукой, Зина обдумывала. Аля настаивала:
— От меня им все узнать легче.
— Да, тебе-то ничего не будет. Себя подставляешь?
— Ну при чем тут я?! Пора тебе жить, ну, в определенности, что ли.
— А им каково?
Махнув рукой, Аля взяла с этажерки, на которой лежали все письма, один из конвертов. Письмо вынула и быстро, чтобы Зина не помешала, выскользнула во двор. Бегом к себе. Оделась потеплее — и на телеграф. Спустилась по улице Герцена, свернула к телеграфу. Стоит на фоне темного неба черной приземистой башней. Вошла. Народу почти нет, всего одно окошечко светится на весь зал. А раньше тут гул стоял от голосов. Взяла бланк у девушки за окошечком. Быстро написала, стоя у высокой конторки: «Славик погиб при бомбежке Зина в страшном горе погиб на фронте Паша… — Аля перечитала. Чего-то не хватает. Горе же не только у них. Да, вот! И дописала: Мама умерла все горюем Аля». Что ж, может, и нескладно, зато правда.
Отправив телеграмму, вернулась на Малую Бронную, но не к себе, а прямо в третий номер. Зина явно ждала, встала навстречу, вопросительно глядя Але в глаза.
— Отправила телеграмму, теперь жди ответ.
— Да ты с моих плеч гору сняла, — заплакала Зина. — Не могла, видит бог… Дождаться бы скорее, все сердце изболелось.
Ночевать Аля не осталась. Но дома опять ждала Нюрка. Она сама зашторила окна, включила свет. Посмотрела на Алю с острым любопытством:
— Телеграмму отбила? — Аля кивнула. — А что ж не расскажешь, как женишок приезжал?
И опять Аля не ответила. Не Нюркино это дело!
— Что ж, из доверия вышла… А только так мало радостей у нас теперь, что повидать соседа за счастье посчитаешь.
Опустив голову, Аля сидела и ждала, когда уйдет Нюрка. Наверное, она права о нехватке радости, но так не хотелось говорить именно ей об Игоре. А мама, наверное, сказала бы…
Утром, еще до занятий, Аля была уже в особняке возле Арбата. В нем размещался райком комсомола.