Хотелось спать, но больно все тело. Все искала удобное положение. Наконец умостилась и заснула. И приснился ей буксующий грузовик. Мотор взрыкивает, колеса вертятся, а машина ни с места! Грузовик трясется, из радиатора пар… Она проснулась, а мотор все на буксовке: ррыр, ррыр, рр… Огляделась, на кровати, прямо на полосатом матраце, тонкие ноги в хромовых сапогах! Яша! На лице газета накинута, отдувается могучим храпом. Аля со стоном повернулась лицом к спинке диванчика, успела подумать: как-то спят Славик с Зиной, была ли в Москве воздушная тревога и как там мама? И опять заснула.
23
Под грубыми балками потолка две неяркие лампы с плоскими абажурчиками напоминали цех. Доехал ли Дима на Урал? Неужели под открытым небом устанавливают станки? Урал не Москва, там уже совсем холодно.
Все окна закрыты светомаскировкой, и не понять: день или ночь за стенами дома. Аля приподняла голову и увидела множество кроватных спинок из тонкого прутка с облезлой зеленой краской. Она уже знала, кроватей тут сорок. Две из них, у стены, подальше от окон, Зина сдвинула, и теперь они втроем лежат тут. Слева Аля, потом Зина, на правом боку, лицом к Славику, как привыкла, чтобы ребенок был всегда перед глазами.
Лежать было неплохо. Зина свернула свое ватное одеяло валиком — под головы, свободный конец под бока, а обутые ноги прямо на полосках железа, матрасов нет. Укрывались верхней одеждой.
Шевеля руками и ногами, Аля убеждалась: ничего, отдохнула.
— Сама проснулась? — села в постели Зина. — Славочка, пора, открывай глазки.
Тот недовольно буркнул:
— Что я, маленький? Глазки…
Вся казарма загудела. Просыпались люди трудно, усталость и свежий воздух делали сон долгим и крепким.
Ополаскивая лицо над длинной, со множеством кранов, мойкой, Славик крякнул:
— Ух-хо-кри-и-хо, хорошо! Да, Аль?
— Угу! Я всегда ледяной водой умываюсь, сон отлично снимает и лицо такое тугое делается.
Завтракали с аппетитом. Уминая сардельку с пюре, Зина приговаривала:
— От такой еды силы на тысячу окопов…
У дверей столовой их ждала Пана, разговаривая с Яшей.
— Первым приходит, последний уходит, как капитан на корабле, — похвалила его Пана ласково.
— А я и есть капитан, товарищ боцман. Привет, матросики, — и его узкое, носатое лицо зацвело улыбкой.
Шли в густой предрассветной темноте спокойно, как раз успевали к началу работы, а она здесь — световой день, ни больше, ни меньше.
У Славика голос красивый, альт, слух верный.
— Ну, соловейка мой голос показал, оклемался здесь, — успокоенно сама себе сказала Зина.
Славик пел с раннего детства. И вообще в их дворе на Малой Бронной петь любили. Пели взрослые, каждая семья по-своему, в основном по праздникам. Женщины пели за домашней работой. Мама мурлыкала русские, из репертуара Ольги Ковалевой:
Близняшки предпочитали частушки:
Нюрка присоединялась то к маме, то к близняшкам. Барин любил душещипательные романсы, а вот Нинка совсем не пела: ни голоса, ни слуха. Зато ребята под вечер, устав гонять по церковке, как они звали церковный двор, забирались на чердак, свешивали ноги из окна на крышу и выкрикивали:
— Разгалделись, как галки перед дождем, — ворчала Семеновна, разметая двор старой метлой.
Маленький Славик через вечно расхристанную дверь второго номера пробирался на чердак к старшим ребятам, втискивался между Алей и Игорем и сейчас становился солистом. Он вел мелодию точно и уверенно, а остальные, став хором, вторили. Пашка тоже приплетался к черному ходу второго номера и слушал, не поднимая глаз, мурлыча себе под нос их мелодию. Горька являлся позже и изображал то, что ребята пели: скакал конем, махал саблей, жеманился красной девицей…
Когда подошли к домику в поле, Славик вдруг побежал, раскинув руки к рассвету, заливаясь:
Потом, спрыгнув в готовую траншею, схватил лопату, выставив ее наружу, затарахтел: