— Он романтик, наш Славик. Не верится… и о Пашке тоже.
Натка смахивала слезы, а они все текли продолговатыми капельками по побледневшим щекам. Капли… В памяти всплыли далеко вверху отделившиеся от брюха самолета капли бомб, но те были черными.
— Что с тобой? — тронула Натка плечо Али.
— Вспомнила тот день… может, Славик один шаг не сделал к жизни, я же звала, он шел за мной. Или нас вместе? Меня задело, а его… совсем. Куда попало, не знаю, спрашивать у Зины боюсь, но крови будто не было, да ведь все засыпало землей. Славика я видела, а о Пашке тоже не верится, не видела его… неживым. Так страшно — лежал передо мной Славик, и уже его не было.
Натка все плакала, а Аля завидовала: наверное, так легче. Вот она вытерла слезы, спросила, виновато моргая:
— Письма есть?
— Ни от кого.
— Пусть не пишут, только бы живые…
Вошла мама, за нею Нюрка с Машей, все в пальто, платках.
— Наточка, здравствуй! — так и просияла мама. — Вот радость.
Еще бы не радость, Натка жива! Как мама не слегла после гибели Славика? Надо было выхаживать дочь, это придало ей сил.
— Ничего не спрашиваю, — замахала мама на поднявшуюся к ней навстречу Натку. — Главное, жива, цела, — она поцеловала Натку, прижала к себе. — Может, пойдешь с нами? В кинохронику на Тверской, парад смотреть.
— Да, успеваю, увольнительная до вечера, конечно же, я с вами. Потом раненым расскажу, им это лучше лекарств, как воздух.
Аля смотрела, как целуют Натку Маша и Нюрка. Раньше у них к Натке никакой особой нежности не замечалось, а вот она с фронта, и вдвое дороже им стала.
Когда проходили мимо дверей первого номера, Натка вздохнула:
— Где Мачаню носит? Да еще с ребенком. Я Люську так и не видела.
— Небось отоваривать карточки потащила Люську, с детьми без очереди, — заметила Нюрка.
— Вот и взяла бы дите, — посоветовала Маша. — Пригодилось бы во всех отношениях, своего-то не ждать, а так кормилец будет.
— Сама прокормлюсь, а ребенок в такое время несподручен мне. Замиримся, может, и возьму.
— Замиряться она собралась! — возмутилась Маша. — Победим.
— Победим… — вздохнула Нюрка.
Дошли быстро, снег под ногами только поскрипывал. Маленький зал кинохроники на Тверском бульваре полон.
— Вот так, — удовлетворенно сказала мама. — Когда жизни касается, все сами идут.
Оживление, говор по рядам были до самого начала. Но вот погас свет, и наступила тишина.
На экране знакомое-презнакомое: Красная площадь, Кремлевская стена, Мавзолей Ленина. И снег.
— Точно, седьмого снег падал, — радостно подтвердила Маша, и на нее зашикали.
Вот они, солдаты… Ничего в них парадного. Идут строем, с оружием и вещмешками, шинели и шапки в снегу, и под ногами снег. Сосредоточенные, в полной готовности, они идут по Красной площади, а дальше — бой. В зале сидели, не сводя глаз с экрана. Знали, что эти солдаты уже были не в одном бою, многие теперь в госпиталях, а иных и вовсе нет… Но на экране глаза солдат обращены к трибуне Мавзолея, на которой стоит Сталин.
— Как отец на сынов глядит, — сказал кто-то громким шепотом, и на него не зашикали, соглашаясь.
Никто из сидящих здесь не видел Сталина в жизни. Негромкий, с акцентом голос в эфире звучал тоже крайне редко, только по наиважнейшим поводам, поэтому сказанное особо ценилось.
— Товарищи красноармейцы, краснофлотцы, командиры и политработники, рабочие и колхозники, работники интеллигентного труда, братья и сестры…
В зале заплакали. Лицо Сталина, немолодое, пасмурное, люди рассматривали жадно, со смешанным чувством страха и преданности. Ждали.
— От имени Советского правительства и нашей большевистской партии приветствую и поздравляю с двадцать четвертой годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции.
Зал взорвался аплодисментами, сейчас же погасшими: как бы не пропустить важных слов.
— Товарищи! В тяжелых условиях приходится праздновать годовщину Октябрьской революции. Вероломное нападение и навязанная нам война создали угрозу для нашей страны. Мы потеряли временно ряд областей, враг очутился у ворот Ленинграда и Москвы.
— Очутился… Не верил бы немцам, тогда не очучался бы, — бормотала Нюрка зло.
— Он как на духу, всю правду, — возразила Маша шепотом. — В надежде, поймут, мол…
— Правда!.. Кто ее знает, где она, — бурчала Нюрка.
На них опять зашикали, нетерпеливо ловя слова с экрана.