Когда вернувшаяся с работы мама увидела накрытую поверх пальто одеялом Алю, расстроилась.
— Как же это я оплошала? Ноги в тепле — главное.
Порылась в чулане и принесла рыженькие бурки, на коже, с кожаными носочками.
— Они внутри все войлочные, лет десять тому покупала, а носила с месяц, немодные! Теперь все модно, почищу, высушу возле керосинки, и носи.
— А ты?
— У меня боты в запасе, фетровые, на туфли — это шик!
Вечером Аля вышла в кухню, налила воды в их маленький чайничек, понесла в комнату, глядь — на окне письмо, в конверте. Прочитала обратный адрес — дед Коля!
Читали вслух.
«Здрасьте, Анастась Пална и Аля. Я жив, работаю, чего и вам желаю. Ничего нет от Игоря, может, вам пишет? Сообщите, как и что у вас и об Игоре. Уважающий дед Коля».
— Как кура лапой, — смотрела Аля на корявые буквы.
— Кура… Станешь курой при его-то жизни. Выучил сына, женил, внучек родился. К тому времени всех братьев и сестер уже определил. Можно бы порадоваться, а тут мама Игорька умерла. Отец Игоря заново жениться наотрез отказался: жену сильно любил… Пришлось деду думать. Подыскал женщину присматривать за мальчиком, понравилась, он и женился, уже в годах, серьезно жить думал, а она сбежала. Дед и запил…
Это Аля хорошо помнила. После бегства тети Клавы первый номер будто загас, вымер. Если во втором номере буйствовали примуса, распространялись запахи мяса и лука, вечно стоял гам, то первый затих. Мачаня не любила готовить, а мужчины, отец и дед Игоря, брали теперь обеды в столовке.
В первую же получку вновь ставший холостяком дед Коля спрыснул незваную свободу и, собрав приятелей единственного внука, повел в магазинчик «Восточные сладости», на улицу Герцена, как раз напротив церкви, в которой, как мама рассказывала, венчался Пушкин с юной Натали.
Это был для ребятишек чудо-магазин. Огромные кисти винограда, персики и апельсины прозрачно-нежных тонов спускались со стены-витража, сгущая краски, уменьшаясь в настоящие, красиво уложенные горками. Здесь дед Коля вручил каждому по апельсину.
Дальше шли гуськом за хромающим дедом мимо конусов с разноцветными соками, обволакиваемые запахом кофе, в заветный дальний угол. Тут был куплен огромный пакет засахаренных фруктов, который мигом опустошили, сидя на лавочке Тверского бульвара.
— Я не просто моряк, я и боксер, — хвастался дед Коля, пока дети жевали сладости. — Да вот ногу сломал… всю жизнь сломал, душу мне поломали, — речь его замедлилась, он кунял носом. И, заскучав, ребята похватали остатки угощения, разбежались.
Только Игорь терпеливо ждал, пока дед подремлет и сможет дохромать на Малую Бронную. Аля за это время наведывалась к ним раз пять, спрашивала шепотом:
— Позвать маму?
— Вот еще! Мы сами.
После этого случая, увидев, что деда начинает «поводить», Игорь попросту запирал его в маленькой комнате. Деду ничего не стоило вылезти через окно, но он смирялся перед правотой мальчика, а еще больше перед его преданностью. Знал, куда ни уковыляет, Игорь будет терпеливо рядом.
Период буйного горя прошел, дед Коля работал и занимался с Игорем. Женщин в этой семье больше не было. Правда, как-то года через два после бегства Клавы Аля услышала, как мама говорила деду Коле:
— Породнимся, но не теперь, когда наши дети вырастут.
Все поняв, Аля попятилась от парадного крыльца первого номера, где разговаривал дед с мамой.
Растил дед Игоря строго, но у него было все, что нужно мальчишке, — от боксерских перчаток до велосипеда. Не хватало женской ласки. Вот дед и сунулся тогда к маме.
Буквы в письме корявые, но ни одного лишнего слова, все ясно.
— Мам, а почему дед Коля ничего не спрашивает про отца Игоря?
— Наверное, имеет с ним связь. Или знает, на каком тот фронте.
— Гляди, как написал: коротко, но все ясно.
— Такой это человек.
— Какой?
— Дед-то? Строгий, серьезный, не болтун. Впрочем, они все такие. На, примерь бурочки.
Только Аля притопнула в мягких, еще теплых от керосинки бурках, как в комнату танком вломилась накутанная в шубу и платки Нюрка.
— Беда-а, Пална, беда-а-а!…
— Да говори толком, сердце не надрывай мне.
— За тебя, Пална, покарал меня бог! Нельзя было обижать тебя в стихийный момент! — Она обхватила голову, закричала еще сильнее: — Покарал за те крохи, что Алька прислала тебе с трудфронта! Взяла, взяла, не голодом взяла, жадностью. И всего-то пяток яиц, сахарку да хлебца… Ты провожать вышла того одноглазого, дверь не заперла, я и шмыг. А вот и наказание!