— Куда же вы, сладимся же!
Мама с Нюркой застегнули пальто, пошли, за ними Аля.
Притопали следом за Лиданькой к занесенному снегом порожку, втиснулись в низкую дверь и оказались в неожиданно большой горнице.
Вскоре набежали бабы, смотрели, примеряли, посмеивались в ладошки, а горожанки, раздевшись, сидели за столом и, сдерживаясь, чинно ели горячие мясные щи. С хлебом, темным, душистым, отрезанным щедрой рукой большими ломтями. А поев, привалились к стенке на широких лавках в теплой, сытой дреме.
Очнувшись, Аля увидела разложенные на высокой кровати с горкой подушек их вещи, а на полу какие-то свертки, кульки, пузатенькие мешочки. Но главным был стол. Его отодвинули на середину горницы, покрыли чистой скатеркой, а на нем! Миска с нарезанным розовым салом, грибы, темно-блестящие, с крупно нарезанным луком, румяные лепешки, источающая пар картошка. Посредине всей этой снеди зеленоватая бутыль. Мама засуетилась:
— Нам пора, женщины, спасибо.
— Поглядим, чего наменяли, — не согласилась сразу уходить Нюрка от такого стола, но мама сердито прошептала:
— Разве не видишь, как всего много? Какая уж тут проверка…
Вместе с Лиданькой к ним подошла черноглазая женщина в черном платочке, сказала строго:
— Просим отведать нашего хлеба-соли. — И поклонилась.
— Вроде напросились, — засмущалась мама. — У вас праздник, а мы тут незваные гости.
— Какие теперь радости? — вскинула черные печальные глаза женщина. — Похоронка нам… поминать будем, не откажите… — И хозяйка вдруг качнулась, бледнея.
— Опять обмерла! — подхватила ее Лиданька, сажая на лавку.
Анастасия Павловна пощупала пульс, вгляделась в посиневшие губы хозяйки, коротко приказала:
— Воды! — И достала из кармана своей жакетки пузыречек с лекарством.
Накапала в стакан, долила водой, напоила хозяйку:
— Положите на лавку без подушки, а ноги повыше, вот так, да пустите в дом свежего воздуха, вон нас тут сколько набилось.
Женщина пришла в себя, но серость с лица не сходила. Вылив в стакан остаток капель, мама велела ей выпить.
— А вы вот что, девчата, найдите-ка карты да похоронку покажите.
Подали растрепанные, пухлой горкой, карты и серую, такую же, как была у Веры Петровны на Пашку, бумагу.
Мама пробежала ее глазами, остановилась на дате.
— Вон как торопливо месяц ставили, могли и ошибиться, — сказала мама, возвращая похоронку.
— Да как узнаешь? — сказала Лиданька.
— Да по картам, — уверенно ответила Нюрка, прекрасно зная, что мама не умеет гадать.
— Умеешь? — обернулась к ней хозяйка.
— Куда мне, вот Пална… на все руки, что лечить, что гадать.
У Анастасии Павловны пальцы подрагивали, когда брала карты. Лиданька освободила край стола, и мама раскинула… пасьянс. Уж Аля-то знала его. Бывало, затоскует мама и разложит карты веером:
— Отвлекусь немного…
С наступлением войны про пасьянс и не вспоминала, некогда, хотя плохого в жизни хоть захлебнись.
— Не по-нашему расклад делает… — шептались бабы.
— На городскую особицу, не по понятию нам…
А мама изредка бросала пару слов:
— Казенный дом… больная постель… черное известие. — Покидав еще карты туда-сюда, мама их отодвинула: — Если карты верные, в госпитале ваш Митя, на худой конец в плену.
Женщина, все еще лежащая на лавке, вслушивалась не столько в слова, сколько в голос мамы, тихий, но убежденный тон. Она села, сказала расслабленно:
— Так это… раз такое дело… поминки нельзя. Хоть и мало веры, а греха на душу не возьму. Тогда что ж? Самодельного спирту «три свеколки» за возврат Мити и всех наших мужиков! А?
— За победу!
Выпили помалу, бутылка-то невелика, да бабы и не старались.
— Не набалованы вином, не приучены, — отнекивались они от напиравшей Нюрки.
— А мы гуляли до войны! — И Нюрка вслед за своим стаканом допила мамин.
— Москва-то цела?
— А как же? Мы ж из нее и обратно, — повеселела Нюрка, уминая сало и лепешки.
— А сибиряки прикатили?
— Хватились! Похаживают по Москве в тулупчиках, крепкие мужики.
— А вы-то чем кормитесь-отапливаетесь?
— Известно… мороженой картошечкой, а топка, — Нюрка постучала себя по груди, — сердце, пламенный мотор!
— Правда ли, округ Москвы все во рвах и рельсами стояком утыкано?