Сейчас же подошли двое в командирских шинелях, но без знаков различия в петлицах. Один из них, в кепке, спросил тихо:
— Сколько просишь?
— Как все… пятьсот, — назвала сумму Аля, известную от однокурсников.
— Ладно, — сказал второй, в черной круглой шапчонке. — Но сначала спробуем, не водица ли?
— Что вы, я по карточкам получила…
Тот, что в кепке, взболтнул водку, хлопнул бутылку подо дно, да так ловко, что даже пробку успел поймать. Приложил горлышко к толстогубому рту и высосал ровно половину. Передал второму. Тот допил, запрокидывая голову в черной шапчонке, и, кончив, сунул бутылку в карман шинели. И оба пошли.
— А деньги? — вскрикнула Аля. — Мне же молоко маме…
— Деньги? — обернулся толстогубый в фуражке. — Может, лучше милицию? Ты же спекулянтка, нас двое свидетелей.
Аля стояла ошеломленная: ведь и правда назвала не магазинную цену…
— Замерзла, дочушка? — спросила молочница от стола. — И то, Гитлер грозился до морозов пожаловать, а они его опередили. Иди-ка сюда. — Аля подошла. — У тебя еще-то есть? — Аля кивнула. — Сбавь малость и возьму по-честному.
Получив за вторую бутылку четыре сотни, Аля воспрянула духом. Купила у этой же молочницы целый литр молока, тут же разыскала чай, сахар и на оставшиеся деньги взяла маме шоколадку.
Жаль денег за водку по маминым карточкам, ну да ладно, главное, все-таки задуманное сделано, есть чем порадовать маму, выпьет душистого чаю с молоком, сладкого по-настоящему, и будет хорошо. Сама же твердит: главное — питание.
35
Чай получился отменный, коричневый, душистый, горячий. Поставив на поднос чашку с чаем, молочничек с горячим молоком, вазочку наколотого сахара и положив сюда же шоколадку, Аля поставила все это перед маминой кроватью на стул, застеленный салфеткой.
Приподнявшись на локте, мама взяла чашку, отпила глоток и поставила на место.
— Не могу, все, как трава… пей сама.
У Али задрожали губы:
— Я же для тебя…
— Знаю. Родная ты моя… я попозже. Иди на занятия, это для тебя главное.
На кухне Аля натолкнулась на Машу, возившуюся у рукомойника, обрадовалась:
— Маша, где ж ты пропадала?
— Мы теперь ездим по линии фронта с машиной-баней. Ведь бойцы и командиры земляными стали, в окопах, траншеях да на таком холоде. Не приведи господь… А взрывами землю поднимает, и все на них, на наших героев. Вот приезжаем, пока партия моется, мы их шинели, сапоги, ботинки, обмундировку, все как есть, — в горячую дезинфекцию. Белье выдаем чистое. Отмоются, влезут в чистое, теплое — довольные, благодарят, руки нам жмут. Вот так, стараемся. — И посмотрела неуверенно: — Письмишка от моих нету?
— Ни от кого и никому.
— Будем ждать. Вы-то тут как?
— Маша, зайди к маме, заболела она. Мне на занятия надо, а мама одна…
— Иди, милка, иди, я с ней побуду, свободная до вечера, комната моя выстыла, у вас перебуду день.
Аля побежала на лекции. И тут только заметила, что все бегом да бегом. От мороза? Да. Но и от хлопот, времени не хватает.
Вернулась после занятий, а Маша уже уехала, вместо нее сидит Мачаня. Увидев Алю, сразу зачастила:
— Зина побежала за врачом, она знает, где живет Горбатова, за Машей приехали раньше, чем она ждала. Меня позвали побыть тут, а что я могу? Ну, я пошла, ребенок ждет, — и скоренько усеменила.
Мама лежала на высоко взбитых подушках, волосы в беспорядке рассыпались по лбу и плечам, от их черноты лицо казалось таким белым-белым, но не прежней сметанной белизной, а какой-то прозрачной, восковой. Только губы чуть шевелятся в такт слабому дыханию. Спит? Если спит, то хорошо, мама сама убеждала, что сон лечит.
Наконец-то пришла Зина с Горбатовой. Когда врач осматривала маму, та не открыла глаз, будто не проснулась, и это было так страшно, что Аля едва сдержала крик.
— Вот тебе рецепт, беги за кислородом. — Горбатова протянула бумажку с особой печатью, такие давали только на самые редкие лекарства.
Надевая на ходу жакетку и беретик, Аля выбежала из дому и прямиком к Никитским. Поднялась по ступенькам к темной застекленной двери аптеки. Ни света, ни звука — закрыто. Бегом по Тверскому, возле Пушкина свернула к углу улицы Горького, налево. Где-то внутри синий свет. Аля застучала изо всех сил. К стеклу двери медленно шла фигура в накинутом на голову, до пола, одеяле. Сквозь стекло фигура крикнула: