После праздников в кухне вспоминали, сравнивали, а то и критиковали кулинарные изделия обитателей второго номера.
— Нет, и не спорь, Нина, тесто у тебя не задалось, село…
— Зато начинка хороша, хоть отдельно ешь!
Пахло в квартире глаженым бельем, воблой, жареным мясом, луком, пирогами… Шум, смех.
А теперь холодно, тихо, и ничем, абсолютно ничем в квартире не пахнет. Другая жизнь. Или не жизнь?! И себя-то Аля ощущала как постороннюю. Будто кто-то другой умывался ледяной водой, расчесывал холодные волосы, ступал оцепенело.
Заканчивая уборку, Аля заторопилась. Быстрее, время движется к пяти, скоро… с работы… мама… Да, она ждала маму. Так привыкла. Это как сон, почти нереально, но мама жила рядом, и может, так будет всегда.
А тут еще Зина являлась тенью, исхудалая, темнолицая:
— Отец-мать Славика и деньги шлют, и посылки, я ем, а оно меня ест. Все спрашивают, чего Славик не пишет, он же у меня воспитанный, на каждое письмо отвечал им. — И, сжав кулачки, Зина стонала: — Ну нет у меня сил отправить им черную весть!
Устроившись в мастерскую чинить солдатскую одежду, она удивлялась подавленно:
— Будто горит все на солдатах, так много обмундирования в починке. Которое в дырочках, ровненьких таких, от пуль. А есть клоками выдранное, заплаты ставим, это осколками или штыком. А Славику ничего не порвало, его в головушку, за ухом ранища глубокая, бежал за тобой, да последний шаг сделать не успел.
Помолчав, Зина говорила почти шепотом:
— Знаешь, девонька, хожу в церковь, каюсь, кабы не я… жил бы, сама повезла его на погибель, и пуще того, осталась сверх срока. Ни утешения, ни прощения мне нету. Ничего не заменит живого Славика, даже бог, прости меня грешницу… Бывало, скажет: Зин, давай суп потом, а сначала я компот съем? А я нет, не велела. Да пусть бы он сто компотов…
Аля и не пыталась ее утешить, нечем. А Зина беззвучно плакала, потом ненадолго смирялась:
— На все воля божия. — И тут же взрывалась: — Тем бы, кто надумал эту треклятую бойню, так казниться, как я за Славика! — и опять поникала: — В мастерской присоветовали «приложиться» к бутылке, утешение будет. Пробовала. Не принимает душа спиртное, да и грех это. Одно утешает, несу все, что могу, в дом божий.
— В церковь? — не сдержалась однажды Аля. — Ты бы лучше в детдом.
— Там ангельские души, их бог наградит.
Выругав Зину в душе дурой, Аля поспешила в детдом к Люське. Но к девочке ее не пустили:
— Вы посторонняя. Сахар отдам на общий стол, — взяла пакетик пышная заведующая.
— Она же скучает, ей нужно, чтобы кто-то помнил…
— Здесь все скучают, мы не можем делать исключение.
Отчего она такая полненькая? Оттого. Сахар, конечно, себе заберет, от пайка такой не расползешься.
На другой же день явилась Мачаня с претензией:
— Ты зачем меня позоришь? Зачем явилась в детдом, да еще заявила, что Люська скучает? Я же ради нее устроилась в детский дом на полставки, музыкальным руководителем.
Вот и попробуй разберись, кто и почему… Зина не поверила в нежданную доброту Мачани:
— Себя прокармливает, теперь все лучшее детям и на фронт, она и придумала.
— Такая хитрющая присоска, — не без зависти сказала и Нюрка. — А детишки ей не в радость, свой мальцом по квартирам ошивался, кто покормит, у кого поспит.
У Али раздражение и против Мачани, и против Зины… Откуда? При маме ни о чем подобном не думала. Да просто ничего этого не видела, или мама так все объяснит, что тревога вмиг улетучивалась. А теперь самой разбираться, а это ох нелегко. Ведь надо справедливо.
Зина звала:
— Поживи у меня, тепло и еда есть. Мы ж с тобой одной бедой накрыты.
— Нет, не могу, я должна дома…
— И то, там все мамино.
Но не только это было причиной. Отпугивало, что Зина втянет в свою жизнь, полную суеверий и церковной медленной суеты, вгоняющей в безысходную тоску.
Ее спасение — учеба. Этого мама и хотела.
38
Горька листал учебник судебной психиатрии:
— Интересно все же… Слушай, подруга, возьми меня с собой на эту психиатрию, а?