40
В этот вечер Аля вернулась продрогшей, голодной и расстроенной: так и не смогла выяснить у домоуправши, где карточки на тот злополучный килограмм хлеба. Женщина была подавлена горем, с трудом отрывалась от собственных мыслей и, казалось, не вполне понимала, что ей говорят.
Только Аля вошла в свой второй номер, а из темной кухни недовольный бас Дениса:
— Кто пришел?
Аля пригласила его к себе. Он ворчал:
— Заехал на несколько часов, и никого…
Керосина не было, и Аля вздохнула огорченно:
— Чаю бы согрела, да не на чем.
— А мы чем погорячее согреемся, с градусами, — повеселел Денис, раскрывая свой чемодан. — Где моя Маша?
— Работает в передвижной бане-прачечной, ездит по прифронтовой полосе, прямо как военнообязанная.
— Нужнейшее дело, а что ездит, опасно, конечно, но жива-здорова, теперь большего и не спросишь.
Был Денис все такой же кряжистый, обветренный, несуетливый. Достал из чемодана какие-то свертки, развернул один. Шаль, теплая, белая. Встряхнул против лампочки, стал виден красивый узор.
— Это Настась Палне, за долгую сердечность к моему семейству.
— Денис, — Аля с трудом подавила поднявшуюся тоску. — Мамы нет, она умерла.
— Да что ты? Как же это…
Он сел, опустил свои темные руки кочегара, не выпуская шали.
Аля рассказала, заходясь тоской, непоправимостью случившегося. Денис кивал коротко стриженной головой, шапку снял, как перед покойником… Потом стукнул кулачищем о свое колено:
— Жаль, эх и жаль! Нужный человек Настась Пална, земля ей пухом. А платок тебе, не обидь, прими, из моего уважения к твоей покойнице. Для Маши у меня есть такой же, никто не обижен.
— Спасибо. — Аля убрала шаль в шкап.
— А теперь помянем хорошего человека. — И он развернул еще один сверток с колбасой. В эту минуту без стука вошла Нюрка.
— Слышу, мужик колоколом гудит, не иначе сосед! — улыбалась она во весь рот, успев оглядеть стол. — Здравствуй, Денисушка, дорогой гостенек! Радость в нашем монастыре, на всю Малую Бронную мущщина объявился! Пошли ко мне, там хоть жилым духом пахнет. Печурку затопим, посидим ладком. — И она быстро все запихала обратно в чемодан, оставив только довесок колбасы на столе.
Чемодан в охапку, Дениса за руку и хохочет. Что это с нею? Вся, как на взводе, говорит, говорит…
— Может, подкормишь по старой дружбе, на мне вся одежда обболталась. Я ведь тебе сравнялась, кочегарю…
В дверях Денис обернулся:
— Айда с нами, Аленька!
— Ей уроки учить надо, а нам о жизни поговорить как людям семейным. — И Нюрка прикрыла за собой дверь. Вот почему довесок колбасы оставила, ну, Нюрка, предусмотрительная.
Аля легла в постель, в темноте жевала хлеб с колбасой: вкусно. В пустой квартире гулко раздался бас Дениса, выводящий:
Сытая, Аля быстрее обычного угрелась и заснула. Разбудили отрывистые выкрики мужского и женского голосов, дробный стук каблуков. Нюрка частила с хохотом:
Но вдруг сорвалась в тоску:
Бас Дениса советовал ей:
Но скоро приступ веселья прошел, все смолкло, и Аля опять заснула.
Встала рано. Пошла умываться, а на Нюркиной комнате замок, она его стала вешать после смерти мамы:
— Пустая квартира, дверь распахнута завсегда, кто хошь заходи! Печурку унесет, все мои страдания зряшные станут.
Зато дверь в комнату Маши отворена, вот и сама хозяйка:
— Хоть на тебе, девушка, глаз отдохнет, а то все мужичье одно, да еще и немытое, — заулыбалась Маша, исхудавшая, усталая — точная копия сестры.
— А ты смотри на них после мытья, — улыбнулась Аля.
— Некогда, только успевай прожарить верхнее, да иной раз простирнуть бельишко, бывает и нехватка чистого, так не в грязное же его, солдатика нашего, обряжать? И солдаты хитрят: один три раза подряд вымылся. Поймали. А он говорит, на всю войну, до победы намывался. Ну что с него взять?