— А пленного куда дел?
— А куда ему деться — вон лежит.
— Вынеси сначала его.
— А ну его, — пренебрежительно сказал Борзенков. — Для меня ты дороже.
— Михаил! Доставь на передовую «языка», — строго, тоном приказа, заявил Зуев. — Потом за мной придешь.
— Я его пристрелю, — озлобился Борзенков.
— Быстрей! Прекратить болтовню! Ты мне не друг, если не выполнишь приказание.
Спорить было бессмысленно. Борзенков знал характер своего друга. Он нашел небольшую яму и перенес туда Зуева, затем подошел к пленному и стал поднимать его, чтобы взвалить на плечи. Гитлеровец закричал. «Ах, подлец, — возмутился разведчик. — Хочет, чтобы ему на выручку пришли». Он заткнул рот пленного носовым платком. Взвалив его на плечи, он побежал.
От тяжелой ноши спирало дыхание, пот застилал глаза, но Борзенков не уменьшал скорость бега. Одна мысль была в его голове: скорее, скорее вернуться. Кругом рвались мины, но он не обращал на это внимания.
Добежав до нашей передовой, разведчик довольно бесцеремонно сбросил с плеч пленного и в изнеможении опустился на землю.
— Воды, ребята, — срывающимся голосом сказал он встретившим его солдатам. — Лей на голову.
Он жадно припал к фляге. Напившись, сказал:
— Плесни-ка за шиворот. Вот так… Флягу эту с собой возьму. Доставьте, ребята, «языка» начальству, а я за другом пошел.
Борзенков встал, глубоко вздохнул и побежал туда, где остался Зуев.
Стало светать. «Успеть бы», — в тревоге подумал разведчик. Противник продолжал обстрел нейтральной полосы, и Борзенкову то и дело приходилось припадать к земле, что злило его и заставляло посылать по адресу фашистов сотни отборнейших проклятий.
Наконец он добрался до того места, где лежал Зуев. Раненый радостно улыбнулся.
— А я думал, что не успеешь и придется мне весь день пролежать тут.
— Успел-таки, — довольным голосом, тяжело переводя дыхание, произнес Борзенков. Он лег рядом, виновато проговорил: — Заморился… Отдышусь малость.
Но он тут же поднялся, увидев, что становится все светлее и светлее.
— Спешить, Петя, надо. Взбирайся мне на спину…
Неожиданно где-то поблизости раздался выстрел, и около уха разведчика свистнула пуля. Борзенков быстро приник к стенке ямы и стал смотреть в ту сторону, откуда раздался выстрел. «Выследили, гады», — догадался он и стал обдумывать, как выйти из положения. Он один мог бы, конечно, скрыться. Но такая мысль даже не пришла ему в голову. «Нужно фашистов уничтожить, и как можно быстрее», — решил разведчик. Но как это сделать?
Решение пришло мгновенно. Около ямы рос куст. Маскируясь за ним, разведчик выскользнул из ямы, отполз несколько шагов и притаился. Выстрела не последовало. «Значит, меня не заметили», — удовлетворенно подумал Борзенков и пополз в сторону, от противника, затем повернул направо и стал подкрадываться к тому месту, откуда стреляли. Вскоре он увидел трех гитлеровцев, которые лежа наблюдали за ямой, где находился Зуев. Борзенков вынул из кармана две гранаты, вставил запалы и метнул одну за другой в фашистских солдат. Вслед за взрывами он бросился туда. Один гитлеровец вскочил, ошалело оглядываясь. Борзенков вонзил ему в грудь финку. Гитлеровец свалился. «Тоже мог быть «языком», — невольно мелькнула мысль у разведчика.
Забрав из карманов убитых документы, Борзенков побежал, уже не маскируясь, к Зуеву.
— Успокоил, — коротко сообщил он встревоженному Зуеву. — Давай быстрее сматываться…
…Ласковое апрельское солнце клонилось к горизонту. Борзенков сидел около лежащего на носилках Зуева. Оба молчали, усиленно дымя один трубкой, другой здоровенной трофейной сигарой.
— Придется с месяц полежать в госпитале, — нарушил молчание Зуев. — Не думал, что такое приключится. Вот и наша очередь, Миша, расставаться. Что поделаешь — война. Ну, авось встретимся! Как войду в строй, так, конечно, примчусь сюда.
— Сюда едва ли успеешь, — возразил Борзенков.
— Это почему же?
— А вперед пойдем. Не век же сидеть будем на этом пятачке.
— Ты прав. Но все равно найду свою бригаду, где бы она ни была.
Подошли два санитара, чтобы нести Зуева на берег. Когда наступит темнота, к берегу подойдут наши катера и заберут раненых.
Зуев окинул прощальным взглядом неказистые землянки, несколько месяцев служившие жильем малоземельцев, и на душе его стало грустно. Кто был солдатом, тот знает, как жалко расставаться с фронтовыми друзьями, с которыми делил табачок, радость и горе.
Оглянувшись кругом и понизив голос, чтобы не слышали санитары, Борзенков произнес, почему-то запинаясь: